Рин и Рэн молча убирали снаряжение. Их обычно безупречная синхронность сегодня была сломана. Движения были замедленными, угловатыми, будто они разучились управлять своими телами. Они не смотрели друг на друга. Их взгляды скользили по палубе, по воде, уворачиваясь от встречи, в которой таилась общая, невысказанная боль. Пластиковый корпус фонаря выскользнул из рук Рэна и с глухим стуком покатился по палубе. Звук прозвучал оглушительно громко. Никто не пошевелился, чтобы его поднять.

Ами попыталась нарушить молчание. Она разложила на крышке ящика планшет с картой, её голос прозвучал хрипло и неестественно громко:

— Итак… съёмки. Нужно продумать ракурсы. Солнце с утра освещает восточный склон скалы, возможно, стоит начать с общего плана…

Её слова повисли в воздухе и рассыпались, не долетев до слушателей. Сама она поняла это быстрее всех. Говорить о ракурсах и свете, глядя на спину Кейджи, в которой читалось такое напряжение, будто он держит на плечах всю тяжесть морского дна, было кощунством. Как говорить об искусстве фотографии, стоя на краю массового захоронения.

Кейджи не обернулся. Он лишь резко, почти грубо, перебил её, не повышая голоса:

— Мы не будем здесь ночевать.

В его голосе не было места для обсуждения. Была лишь плоская, стальная констатация факта.

— Залив Кии коварен. Шторм может налететь за минуты. Мы уходим на выход. В ту бухту. — Он кивком указал на карту, даже не глядя на неё. — Там хоть какая-то защита от западного ветра.

Он не сказал настоящей причины. Не сказал, что не может оставаться здесь, под поверхностью которой лежало то, что они увидели. Что каждый скрип корпуса, каждый шлепок волны будет казаться ему шепотом с того света.

Никто не возразил. Ами молча свернула карту. Рин подняла фонарь и поставила его на место. Приказ был не просто разумным. Он был спасением. «Сирануи» послушно развернулся, подставив борт лёгкой волне, и пошёл прочь, оставляя за кормой не просто точку на карте, а зияющую рану в собственной реальности. Они везли с собой не триумф первооткрывателей, а груз, который был тяжелее любого золота — груз безмолвного знания о цене, которую океан взимает с тех, кто осмеливается бросить ему вызов.

Бухта, в которую они вошли, оказалась тесной, но спокойной. Высокие скалы прикрывали её от открытого моря, и вода здесь была неподвижной, как в стакане. Тишина была иной — не звенящей, а глухой, уставшей. «Сирануи» встал на якорь, и это привычное действие показалось последней точкой в каком-то страшном ритуале.

Кают-компания, обычно уютная, сегодня казалась каморкой. Воздух был спёртым, пахшим сыростью, солью и чем-то ещё — едва уловимым запахом страха, въевшимся в одежду и волосы. Они сидели за складным столом, на котором лежали планшеты, карта и блокнот. Ритуал планирования. Попытка вернуться к нормальности, которая давалась с невероятным трудом.

Ами снова попыталась взять инициативу. Её пальцы дрожали, когда она включала планшет.

— Хорошо, — начала она, и голос её звучал надтреснуто. — Мы должны снять… доказательства. Для отчёта. Для Сато-сан. — Она произнесла имя старушки, и оно прозвучало как укор. — Нам нужны общие планы клад… места. Крупные планы названия «Сёё-мару». Пробоины.

Рин, сидевшая напротив, не глядя на экран, уставилась в деревянную столешницу.

— Я не буду снимать лица, — тихо, но чётко сказала она.

Ами замолчала, смотря на неё.

— Что?

— Лица, — повторила Рин, подняв на неё огромные, полные мрака глаза. — Там… внутри. В иллюминаторах. В трюме. Тени. Я не буду наводить на них камеру. Это как… как снимать мертвецов. Нельзя.

Рэн, сидевший рядом с сестрой, молча кивнул, скрестив руки на груди. Его поддержка была безмолвной, но абсолютной.

— Это просто металл, Рин, — слабо попыталась возразить Ами, но в её собственном голосе не было уверенности. — Окаменелости. Никого там нет.

— Нет, — отрезала Рин. — Там есть. Их боль. Она в воде. Я чувствовала кожей. Мы будем снимать только снаружи. Только корабли. Как… памятники. А не как могилы.

Кейджи молчал, глядя в запотевший иллюминатор. За стеклом начинало смеркаться. Небо, всего час назад ясное, теперь заволакивали тяжёлые, свинцовые облака. Ветер потихонечку завывал в такелаже, и это уже не был ровный гул — в нём слышались нотки тревоги.

— Они не простят вторжения, — вдруг прошептал Рэн, глядя на свои сцепленные пальцы. — Мы потревожили их покой. Мы пришли со своими камерами в их дом. В их склеп.

Ами хотела что-то сказать, привести логичный довод о научной ценности, о долге перед живыми. Но слова застряли в горле. Потому что она и сама это чувствовала. Давящую тяжесть того места. Немой укор, замороженный в глубине.

В каюте снова воцарилось молчание, на этот раз ещё более тяжёлое. План съёмок, который должен был быть техническим заданием, превратился в мучительный этический диспут с самими собой. Они сидели не в уютной кают-компании, а на пороге загробного мира, и тени с того света уже протягивали к ним свои холодные пальцы, шепча, что некоторые двери лучше навсегда оставить закрытыми. А за иллюминатором ветер крепчал, и первые капли дождя забарабанили по палубе, словно предвестники грядущего ответа.

Совещание так и не было закончено. Оно растворилось в тяжёлом, невысказанном согласии о невозможности любого плана. Слова кончились, осталось только ожидание. И залив Кии, словно уловив эту слабину, перешёл в наступление.

Сначала это был лишь усилившийся ветер. Его ровный гул сменился настойчивым свистом в снастях. «Сирануи», до этого неподвижный, как на приколе, начал нервно дёргаться на якоре, разворачиваясь носом к ветру. Потом пришла зыбь — длинная, мертвая волна откуда-то из открытого океана, раскачивающая яхту с противной, размашистой регулярностью.

Кейджи, не говоря ни слова, поднялся и вышел на палубу. Небо на западе было чёрным. Не тёмно-серым, а именно чёрным, угольной тучей, которая ползла на них с пугающей скоростью, пожирая остатки светлого неба.

— Поднимаем якорь! — его голос, резкий и металлический, разрезал тревожную тишину. — Сейчас налетит!

Он уже не думал о кладбище кораблей. Он думал о выживании. Маленькая яхта в открытом проливе — ничто против настоящей ярости стихии.

Близнецы и Ами высыпали на палубу. Действовали на автомате, годы выучки взяли верх над оцепенением. Рэн бросился к лебёдке, Рин помогла ему выбирать якорный конь. Ами приготовилась отдавать швартовы, которых, впрочем, и не было — они были на чистой воде. Воздух стал густым, насыщенным электричеством и запахом озона. Первые крупные капли дождя упали на палубу, как свинцовые пули.

Якорь с грохотом поднялся, и «Сирануи», словно почувствовав свободу, рвануло с места. В тот же миг на них обрушилась стена ветра. Она ударила с такой силой, что яхта накренилась, зачерпнув бортом порцию ледяной воды. Мир сузился до размеров качающейся палубы, залитой водой, и рёва стихии.

Кейджи вцепился в штурвал, пытаясь удержать нос против волны. Это была отчаянная борьба. Волны, ещё не гигантские, но уже злые, с острыми гребнями, били в борт, стараясь развернуть яхту лагом, поставить её под удар. Каждая такая попытка грозила опрокидыванием.

— Держитесь! — крикнул он, но его слова унёс ветер.

Ами, стоявшая рядом, вцепилась в поручень рубки. Её лицо было белым как мел. Внезапно «Сирануи» провалился в глубокую впадину между двумя волнами, а затем его швырнуло на следующий вал. Яхта вздрогнула всем корпусом. Ами, не успевшая подготовиться к этому резкому броску, поскользнулась на мокрой палубе. Её руки сорвались с поручня. Она полетела назад, в сторону дверного проёма рубки, но не успела до него долететь. Её плечо и голова с размаху ударились о острый металлический выступ переборки, предназначенный для крепления оборудования.

Звук был коротким, глухим, кошмарно-мягким. Он был страшнее любого грохота волн.

Ами не закричала. Она просто осела на палубу, как тряпичная кукла, и замерла. Темная струйка крови тут же выступила на её виске, смешиваясь с дождевой водой.