Он закрыл глаза, пытаясь найти в себе точку опоры — холодный, ясный расчёт Алексея Петрова. Но откликалась лишь пустота и леденящий ужас от мысли, что Ами могла погибнуть. Это был не страх за себя. Это был животный ужас перед возможностью потерять ту, что стала его якорем в этом новом, безумном мире.

Ночь тянулась мучительно долго. Временами Ами ненадолго приходила в себя, её глаза блуждали по каюте, полные непонимания и боли, чтобы через минуту снова провалиться в горячечный бред. Близнецы сменяли друг друга, их синхронность теперь была синхронностью отчаяния. Кейджи так и не сомкнул глаз. Он сидел на палубе, под пронзительно-яркими, безразличными звёздами, и слушал тишину. Ту самую тишину, что наступила после шторма. Тишину, в которой слышалось лишь одно: вопрос, требующий ответа. Цена которого могла оказаться неподъёмной.

Рассвет застал их такими же измождёнными, как и ночь. Серое, бесцветное утро не принесло облегчения. Оно лишь осветило масштаб повреждений — не на яхте, а в них самих. И поставило перед необходимостью принять решение. От которого, они чувствовали, уже зависит не просто успех миссии, а нечто гораздо большее.

Первый луч солнца, бледный и холодный, упал на лицо Ами, заставив её слабо поморщиться. Её веки дрогнули и медленно приподнялись. Взгляд был мутным, неосознанным, блуждающим по низкому потолку каюты, словно пытаясь опознать знакомые очертания.

— ...Кейджи? — её голос был хриплым шёпотом, едва слышным.

Он мгновенно оказался рядом, на коленях у дивана, его рука сжала её горячую ладонь.

— Я здесь. Всё в порядке.

Она попыталась приподнять голову, но резкая боль в виске заставила её с стоном откинуться на подушку. Пальцы потянулись к повязке, нащупывая контур раны.

— Что... что случилось? Шторм? — её глаза постепенно прояснялись, в них читались боль и попытка собрать в кучу разрозненные обрывки памяти.

— Всё позади, — уклончиво сказал Кейджи, но её взгляд уже стал острее.

— «Сёё-мару»... — выдохнула она, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк одержимости, приглушённый болью, но не побеждённый. — Мы должны... снять. Нужны кадры... для отчёта.

Рин, дремавшая в углу, встрепенулась. Её лицо, и без того бледное, стало совсем бескровным.

— Нет! — это прозвучало резко, почти истерично. — Ты не видела себя! Ты не видела... это! Мы не можем туда возвращаться. Это самоубийство.

Ами медленно перевела на неё тяжёлый взгляд.

— Это наша работа, Рин. Мы обещали.

— Мы обещали найти, и мы нашли! — вступил Рэн, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Этого достаточно! Мы сообщим координаты. Пусть другие... пусть кто угодно, но не мы! Они предупредили нас! Твоя рана... это был знак!

— Знак? — Ами слабо покачала головой и снова зажмурилась от боли. — Это был кусок железа и неудачное падение. Залив Кии известен своими внезапными штормами. Это не мистика, это метеорология.

Но её слова, обычно такие весомые, теперь повисли в воздухе пустыми и неубедительными. Она сама выглядела живым опровержением своих доводов — бледная, с перевязанной головой, с тёмными кругами под глазами. Её рациональность казалась хрупким щитом против всеобъемлющего, первобытного страха, который витал в каюте.

Кейджи наблюдал за этим молча, его сердце сжималось. Он видел пропасть, которая мгновенно разверзлась между ними. На одной стороне — Ами с её долгом и ясным, пусть и покалеченным, разумом. На другой — близнецы, с их обострённым восприятием, уверенные, что прикоснулись к запретному и едва не поплатились жизнью.

— Я могу руководить с борта, — настаивала Ами, пытаясь сесть. — Вы спуститесь с камерами. Быстро. Только фиксация.

— НЕТ! — это был уже почти крик Рин. Она вскочила, её тело тряслось. — Ты не понимаешь? Они не простят второго вторжения! В первый раз мы унесли ноги. Во второй раз... — она не договорила, но все поняли. Во второй раз они останутся там, навечно, пополнив коллекцию каменного Клыка.

Воздух накалился до предела. Раскол был не просто тактическим. Он был мировоззренческим, глубинным. Доводы разума разбивались о стену иррационального ужаса, подпитанного свежей травмой.

Кейджи понимал, что любое решение теперь будет горьким. Заставить близнецов нырять против их воли — значит послать их на верную психологическую ломку, а возможно, и на реальную гибель, если их паника возьмёт верх под водой. Отступить — значит сломать Ами, предать доверие Сато-сан и признать, что неведомые силы управляют их волей.

Он медленно поднялся. Все взгляды устремились на него. В его глазах не было готового ответа. Была только тяжёлая, неподъёмная ответственность.

— Всем отдыхать, — тихо, но не допуская возражений, сказал он. — Никаких решений, пока ты не придёшь в себя, — он посмотрел на Ами. — И пока все не успокоятся, — его взгляд скользнул по близнецам.

Он вышел на палубу, оставив их в каюте с их страхами и болью. Ему нужен был воздух. И время. Чтобы найти единственный возможный путь в тупике, из которого, казалось, не было выхода. Путь, который, он уже чувствовал, будет стоить ему дороже, чем любое погружение на стометровую глубину.

Тягостное молчание длилось несколько часов. Ами, истощённая всплеском эмоций, снова впала в тревожный, но уже более спокойный сон. Близнецы сидели, уставившись в одну точку, их воля была парализована страхом. Кейджи стоял на палубе, опёршись о леер, и смотрел на медленно поднимающееся солнце. Оно освещало гладь залива, делая её обманчиво безмятежной. Под этой гладью лежала разгадка и, возможно, гибель.

Он перебирал в уме варианты, и каждый был хуже предыдущего. И тогда, в абсолютной тишине утра, к нему пришло решение. Не блестящее, не героическое, а единственно возможное в этой ситуации жестокой геометрии, где все линии сходились к одной точке — к нему самому.

Он спустился в каюту. Его появление заставило близнецов вздрогнуть. Ами тоже открыла глаза — лихорадочный блеск в них сменился туманной, но осознанной болью.

— Слушайте все, — начал Кейджи, его голос был низким, лишённым эмоций, будто он зачитывал приговор. — Спорить бесполезно. Ами не может погружаться. Это не обсуждается. — Он посмотрел на неё, и в его взгляде была не просьба, а констатация факта. Она молча отвела глаза, сжимая край одеяла. Она знала, что он прав.

Затем он перевёл взгляд на близнецов.

— Вы не готовы. Не морально. Гнать вас на глубину в таком состоянии — всё равно что привязать вам на ноги якоря. Я не могу рисковать вами.

Рин и Рэн переглянулись. В их глазах читалось не облегчение, а новый, щемящий страх.

— Значит… мы уходим? — тихо спросила Рин, и в её голосе прозвучала не только тревога, но и слабая искра надежды.

— Нет, — твёрдо сказал Кейджи. — Мы не уходим. Мы завершим работу.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— Погружусь я. Один.

В каюте повисла гробовая тишина, которую нарушил резкий, почти болезненный вскрик Ами:

— Нет! Кейджи, это безумие! Один на такой глубине? Без страховки? Если что-то случится…

— Если что-то случится с вами троими наверху, пока я внизу, это будет моя вина, — перебил он её, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Если что-то случится со мной — вы сможете поднять якорь и уйти. У вас есть шанс. Это чистая математика. Минимальные потери.

— Это не математика! — выдохнула Ами, и в её глазах блеснули слёзы бессилия. — Это… это русская рулетка!

— Это единственный вариант, при котором мы выполняем долг и минимизируем риск для команды, — парировал он, уже обращаясь ко всем. — Моя задача — быстрая фиксация. Десять минут на дне. Не больше. Только общие планы «Сёё-мару», название, пробоина. Никаких проникновений внутрь. Никаких лишних движений.

Он обвёл взглядом их лица, застывшие в немом ужасе.

— Рин, Рэн. Ваша задача — обеспечить связь и быть наготове на палубе. Ами будет координировать с борта. Если связь прервётся дольше, чем на три минуты, или если я подам аварийный сигнал — вы немедленно поднимаете якорь и уходите. Это приказ. Понятно?