Близнецы молча кивнули. Их протест был сломлен железной логикой этого чудовищного плана. Они видели в его глазах не азарт, не отчаяние, а холодную, безжалостную решимость. Он взваливал весь груз на себя, оставляя им роль статистов, и это было унизительно и страшно одновременно.

Ами смотрела на него, и её сердце разрывалось. Она видела в этом не героизм, а жертвоприношение. Он шёл на плаху, чтобы спасти их — и от гибели, и от мук совести. И она была бессильна его остановить.

— Ты… ты уверен? — её голос дрогнул.

— Нет, — честно ответил Кейджи. — Но другого выхода я не вижу.

Он повернулся и вышел, чтобы начать подготовку. В каюте осталось трое человек, связанных молчаливым соглашением, которое пахло не победой, а горькой необходимостью и страхом неминуемой потери. План был принят. Цена была назначена. И все они понимали, что расплачиваться, в конечном счёте, придётся ему одному.

Путь обратно к каменному Клыку занял меньше часа, но каждый прожитый момент растягивался в мучительную вечность. «Сирануи» шёл на малых оборотах, и его обычно уверенный гул теперь казался робким, почти крадущимся. Солнце, поднимаясь выше, не приносило тепла; его свет был холодным и иссушающим, выбеливая свинцовую гладь воды до слепящей белизны.

На борту царила мертвенная тишина, нарушаемая лишь щелчком приборов и тяжёлым дыханием Ами, которую устроили в кресле рубки, чтобы она могла видеть горизонт и хоть как-то бороться с тошнотой. Её лицо было серым, влажным от испарины, но взгляд, устремлённый вперёд, был твёрдым. Она была штурманом в этом безумном плавании, и это была её последняя точка опоры.

Рин и Рэн молча готовили снаряжение. Их движения были выверенными, но лишёнными привычной ловкости, будто они управляли чужими телами. Они проверяли камеры, фонари, страховочные концы, не глядя друг на друга. Воздух между ними висел тяжёлым, невысказанным упрёком. Они чувствовали себя предателями, малодушными детьми, которые позволили отцу семьи пойти на заведомую гибель, чтобы спасти их.

Когда на горизонте показался тот самый, ничем не примечательный с поверхности участок воды, Кейджи сбавил ход до минимального. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Он посмотрел на экран эхолота — зелёная линия уже начинала свой роковой подъём. Они были на месте.

— Хорошо, — тихо сказал он, и его голос прозвучал оглушительно громко в тишине рубки. — Становимся на позицию.

Рин, не поднимая глаз, кивнула и вышла на палубу, чтобы отдать якорь. Звук цепи, с грохотом уходящей в воду, был похож на звон тюремных ключей.

Рэн подошёл к Кейджи, держа в руках камеру.

— Проверь связь.

Кейджи надел компактную гарнитуру. В ушах раздалось лёгкое шипение, а затем — сдавленное, напряжённое дыхание Рина с палубы.

— Слышно, — коротко бросил он.

— Слышно, — отозвался Рэн. Его пальцы нервно перебирали кнопки аппарата.

В этот момент Рин вернулась в рубку. Она подошла к Кейджи и, не говоря ни слова, протянула ему маленькую, уже зажжённую палочку сэнко. Тонкая струйка дыма поднималась в неподвижном воздухе.

— Для удачи, — прошептала она, и в её глазах стояла не мольба, а отчаянная, последняя надежда.

Кейджи хотел отказаться, отмахнуться от этого суеверия. Но он увидел её лицо — бледное, искажённое страхом, — и молча взял палочку. Он не верил в удачу. Но он верил в них. И если этот ритуал давал им крупицу спокойствия, он был готов на него. Он сделал несколько глубоких вдохов, вдыхая сладковатый запах сандала, словно пытаясь им очиститься. Затем аккуратно затушил палочку в пепельнице.

— Пора, — сказал он, снимая ветровку.

Они вышли на палубу. Солнце слепило глаза. Вода вокруг была абсолютно спокойной, зеркальной. Ни намёка на ту ярость, что бушевала здесь сутки назад. Эта тишина была зловещей.

Кейджи стоял у трапа, совершая последние приготовления. Он не смотрел на воду. Он смотрел на Ами, которая, опираясь на косяк двери рубки, смотрела на него. Никаких слов не было нужно. В её взгляде было всё: страх, боль, бесконечная тревога и такая сила поддержки, что он физически почувствовал её тепло. Он кивнул ей — коротко, почти незаметно. Я вернусь.

Затем он перевёл взгляд на близнецов.

— Десять минут. Не больше. Ждите сигнала.

Рин кивнула, сжав кулаки. Рэн поднял камеру, готовясь фиксировать его погружение.

Кейджи повернулся к воде. Там, внизу, в зелёной мгле, ждал его каменный страж и царство мёртвых кораблей. Он сделал последний, глубокий вдох воздуха, который вдруг показался ему невероятно дорогим, и шагнул вниз, в объятия безмолвия.

Холодная вода сомкнулась над его головой, и мир поглотила знакомая, бархатная тишина. Последнее, что он услышал с поверхности, был сдавленный, полный отчаяния вздох Рин. А затем — ничего. Только биение собственного сердца, отмеряющего отсчёт тех десяти минут, что отделяли его от точки невозврата.

Тишина, поглотившая его, была не мирной, а звенящей, как натянутая струна. Каждый всплеск его ласт, каждый пузырь воздуха, вытесняемый из лёгких при переключении на кожное дыхание, отдавался в этой тишине оглушительным грохотом. Он плыл вниз, вдоль знакомой каменной стены, и она казалась ему уже не геологическим образованием, а спиной спящего гиганта, которого он крался обойти.

Свет с поверхности таял с каждой парой метров, сгущаясь в зелёный, а затем синий мрак. Его фонарь, включённый на полную мощность, был жалким лучом в этой вечной ночи. Он не сканировал пространство, не искал новые детали. Его взгляд был прикован к одной цели, его разум сузился до единственной задачи: найти, снять, уйти.

И вот из мрака выступили знакомые очертания. Сначала — призрачные тени других кораблей, разбросанные у подножия Клыка, как игрушки рассерженного ребёнка. Он проплыл мимо них, не поворачивая головы, чувствуя на себе тяжесть их немого укора. Его цель была впереди.

«Сёё-мару» лежал там же, частично погружённый в ил, словно пытаясь спрятаться от посторонних глаз. Ржавый, облепленный ракушками, он был воплощением скорби. Кейджи заставил себя погасить все эмоции. Сейчас он был не человеком, а аппаратом. Камерой на тросе.

Он начал съёмку. Его движения были резкими, экономичными. Общий план траулера на фоне зловещего склона Клыка. Крупнее — корма, название, проступившее сквозь ржавчину. «勝洋丸». Он навёл на него объектив, и рука не дрогнула. Затем он медленно поплыл вдоль борта к той самой рваной пробоине. Его луч выхватил из мрака смятые края металла, уходящую в чёрную утробу пустоту. Он задержался на несколько секунд, давая камере зафиксировать каждую деталь. Доказательство гибели. Доказательство места.

В ушах шипела пустота. Никаких голосов, никаких щелчков связи. Только его собственное дыхание водой и навязчивое, параноидальное ощущение, что за ним наблюдают. Что тени в иллюминаторах древних судов поворачивают головы, провожая его взглядами. Он поймал себя на том, что инстинктивно оглядывается через плечо, в непроглядную черноту за спиной.

Восемь минут.

Время истекало. Он сделал последний кадр — панораму «Сёё-мару» в контексте всего кладбища, страшный символ безразличия стихии. Этого было достаточно. Больше, чем достаточно.

Он отплыл на несколько метров, всё ещё держа в кадре корабль. Задание выполнено.

И только тогда, отпустив кнопку записи, он позволил себе посмотреть на «Сёё-мару» в последний раз. Не как оператор, а как человек. И в его груди, сдавленной давлением и волей, что-то дрогнуло. Не страх, не ужас. Горькая, бесконечная жалость. Ко всем им. К рыбакам с «Сёё-мару», к яхтсмену, к самураям. Ко всем, кого приняло это каменное лоно.

Этого чувства он боялся больше всего. Оно могло сломать его. Он резко развернулся и, не оглядываясь, рванул вверх, вдоль скалы, к тающему вверху зелёному свету. Он плыл изо всех сил, словно спасаясь от погони, от тяжести этого места, от собственной внезапно нахлынувшей слабости.