Их пути в университете пересекались редко, мимолётно — у автомата с терпким, обжигающе горячим кофе, в длинной очереди в шумной студенческой столовой, где пахло жареным маслом и дезодорантом. Эти встречи были лишены обычного, беззаботного студенческого трепа, обмена впечатлениями или шутками.

— Как продвижение? — коротко, сквозь зубы, бросал Кейджи, прислонившись к прохладной стене и бдительно следя за проходящими мимо людьми.

— Сложно, — могла, не поднимая глаз от стопки книг, ответить Рин. — Диффуры — это жесть. Интегралы просто космические. Но мы разберёмся, уже вникаем.

— Нашёл что-то новое по штормовым паттернам для того региона? — тут же, перехватывая инициативу, вступал Рэн, его глаза, только что скучающие, загорались не студенческим любопытством, а своим, старым, острым, охотничьим огнём.

Кейджи коротко, почти незаметно кивал.

— Есть пара новых зацепок. Свежие архивные данные по ветрам. Вечером у Ами обсудим подробнее.

На этом их краткий, деловой обмен иссякал. Они были коллегами по тайной, главной миссии, затерявшимися среди сотен обычных студентов, озабоченных сессиями, стипендиями и романами. У них не было времени на светские беседы, на то, чтобы жаловаться на слишком строгих преподавателей или делиться впечатлениями от новой, «свободной» жизни. Их студенческая жизнь была всего лишь тонким, хрупким фасадом, ширмой, за которой кипела настоящая работа.

Кейджи всё острее чувствовал себя двойным агентом, маскировка которого вот-вот могла дать трещину. Его тело механически присутствовало на лекциях, но разум, большая его часть, был всегда там, в прохладной, затемнённой комнате с Ами, где на столах громоздились кипы бумаг, а на экранах мониторов мерцали строки сложного кода, симулирующие давний, роковой шторм. Он слушал лекцию о химическом составе и солёности морской воды и думал о том, как за десятилетия изменилась кислотность океана и как это могло повлиять на скорость коррозии стальных обломков «Сёё-мару». Он решал скучные задачи по математическому анализу и видел в производных и интегралах не абстрактные символы, а кривые траекторий дрейфа, формулы, способные вывести его к цели.

Он не учился. Он вспоминал. Вспоминал знания, полученные давным-давно, в другой, почти забытой жизни, человеком по имени Алексей Петров, перспективным аспирантом-океанологом из Санкт-Петербурга. И теперь он накладывал эти знания, как кальку, на новую, искажённую реальность, выискивая в ней трещины, слабые места, куда можно было бы просунуть лезвие логики и вскрыть её, чтобы добраться до единственной важной истины, похороненной на дне морском.

Университет давал ему не новые знания, а удобные инструменты и — что было неизмеримо важнее — идеальное, легальное прикрытие. Но платой за это была постоянная, гнетущая необходимость носить маску. Маску обычного, ничем не примечательного, может, чуть более собранного студента, в то время как внутри него бушевала настоящая буря, а тихий, настойчивый голос из прошлого, голос старой Сато-сан, звучавший в его памяти, шептал одно-единственное, не дававшее покоя слово: «Ищи».

Апрель, месяц неопределённости и привыкания, сменился маем, несущим с собой не только аромат цветущей сакуры, но и трезвое понимание истинной цены дарованной свободы — ответственности. Учебный план, эта общая «звёздная карта», оказался лишь списком возможных маршрутов, огромным меню, где каждое блюдо нужно было выбирать самому. Выбрать же конкретный курс, найти своего штурмана-наставника в этом незнакомом академическом море предстояло им самим. Ключевым моментом стал выбор семинара — дземи, маленькой группы по интересам, которая должна была определить их научную специализацию на годы вперёд.

Объявления, пестревшие на всех досках объявлений, вызывали у большинства первокурсников азарт и смятение. Для Рин и Рэн, чьи умы работали в унисон, это был вопрос совместного интереса и далеко идущих карьерных амбиций. Они с азартом изучали длинные списки профессоров, вчитываясь в сухие описания их исследований по морской биологии, генетике и физической океанографии, горячо, хоть и беззвучно, споря о том, чьё направление перспективнее.

Для Кейджи же это была сугубо тактическая задача на маскировку и выживание. Пока близнецы погружались в научные дебри, он вёл свою тихую, целенаправленную охоту. Он искал не вдохновения, не прорывных идей, а тени. Его идеальный профессор должен был быть достаточно компетентным и уважаемым, чтобы его выбор выглядел логичным для студента-океанолога, но при этом максимально далёким от любой полевой работы, подводных исследований, новейших технологий сканирования дна и всего, что могло бы иметь хоть малейшее, даже косвенное отношение к их реальной, ночной деятельности.

Его выбор, после тщательного изучения всех вариантов, пал на профессора Кадзуки Ито, числящегося на кафедре морской геологии. Сфера его научных интереса, указанная в университетском бюллетене, звучала нарочито скучно, почти усыпляюще: «Статистический анализ исторических данных о штормовой активности в акватории Внутреннего моря Японии и их влияние на седиментационные процессы в позднем голоцене».

Это было идеально. Пыльные архивы, статистика, древняя история — ничто из этого не могло привести любопытный взгляд к их нынешним операциям.

Кабинет профессора Ито находился в самом конце длинного, слабо освещённого коридора на одном из старых этажей главного корпуса. Воздух здесь был особым, густым и неподвижным, и пах он не современными пластиком и оргтехникой, а старыми, потрёпанными книгами, пылью веков и слабым, горьковатым ароматом консервации дерева. Сам профессор оказался немолодым, суховатым человеком в простом, но аккуратном свитере, с внимательным, проницательным, но лишённым всякого романтизма взглядом из-под густых бровей. Он молча, не предлагая сесть, выслушал короткую, заранее заученную и отрепетированную речь Кейджи о желании углубиться в теоретические, фундаментальные основы океанологии, о важности исторического контекста для понимания современных процессов.

— Танака-кун, — произнёс профессор, когда Кейджи замолчал. Его голос был тихим, но на удивление чётким и ясным, без приветливых, ободряющих интонаций, свойственных многим преподавателям. — Я видел вашу передачу. Блестящая находка. Очень эффектно. Поздравляю.

Он сделал паузу, снял очки с толстыми линзами и принялся методично, с каким-то почти ритуальным тщанием протирать их небольшим замшевым платком.

— Однако вы должны понимать, — продолжил он, водворяя очки на переносицу и глядя на Кейджи через линзы, увеличившие его глаза до размеров совиных, — что моя работа не имеет ровным счётом ничего общего с тем, что вы демонстрировали на экране. Здесь нет и не может быть места телевизионной драме, дешёвым приключениям или сенсациям. Только данные. Только цифры. Только долгие, монотонные, порой утомительные часы за компьютером в попытке выжать крупицу объективной истины из пыльных архивных отчётов полувековой давности и зашумлённых записей забытых метеостанций. Вы готовы к этому? Вы готовы променять вспышки камер и аплодисменты толпы на тишину читального зала и борьбу с собственной скукой?

Внутри у Кейджи что-то ёкнуло — ёмкое, сладкое чувство облегчения. Это было именно то, что ему было нужно. Не просто прикрытие, а идеальный, непроницаемый щит. Учёный-аскет, фанатик чистых данных.

— Именно это меня и привлекает, сэнсэй, — ответил он, слегка склонив голову в почтительном поклоне, его голос звучал ровно и убедительно. — Возможность отбросить всю шелуху, все внешние эффекты и докопаться до голых, неоспоримых фактов. Я считаю, что только на таком фундаменте можно строить что-то по-настоящему стоящее.

Профессор Ито изучающе, не мигая, посмотрел на него в течение нескольких долгих секунд, его лицо оставалось непроницаемым. Затем он медленно кивнул, и в уголках его глаз на миг дрогнули крошечные морщинки — подобие улыбки.

— Хорошо. Ваша позиция вызывает уважение. Я внесу вас в список участников моего семинара. Первое организационное собрание — в следующую среду, в шестнадцать ноль-ноль. Не опаздывайте. Я не терплю непунктуальности.