Он молча двинулся к выходу, и близнецы, словно два теневых телохранителя, мгновенно сомкнули строй, отсекая его от назойливых взглядов. Они вышли из прохладной аудитории на залитую апрельским солнцем улицу. Но ощущение быть выставленным напоказ не исчезло. Оно витало вокруг них незримым, давящим ореолом.

План «затеряться в толпе» провалился, не успев начаться. Их слава, как паутина, опутала их и здесь, за стенами храма науки. И теперь им предстояло учиться жить с этим, отрабатывая новую, сложнейшую роль — роль знаменитых студентов.

После формального выбора предметов, прежде чем погрузиться в академическую рутину, они нанесли визит, который положил начало их тайной миссии на предстоящий семестр. Это было важнее любой лекции.

Крошечная квартирка в одном из старых районов Осаки, в доме, которому, казалось, сама война была свидетельницей, пахла лекарствами, воском для пола и острым, несмываемым запахом одиночества. Пожилая женщина, г-жа Сато, открыла им дверь и приняла их с нервной, почти испуганной вежливостью, как будто визит официальных лиц из телевизора был для неё скорее испытанием, чем радостью. Её руки, портняжные пальцы которых помнили другую жизнь, беспокойно перебирали край поношенного фартука.

— Мы предупредили, что будем вести съёмку, для архива, чтобы не упустить ни одной детали, — тихо сказала Ами, устанавливая небольшую, но профессиональную камеру на компактный штатив в углу комнаты.

Г-жа Сато лишь кивнула, сжимая и разжимая пальцы, её взгляд скользнул по объективу с суеверным страхом. «Кадры этой пленки станут нашим главным ориентиром», — подумал Кейджи, и, возможно, чем-то большим.

Она заварила им чай, руки её слегка дрожали, когда она расставляла потрескавшиеся, но чистые чашки на низком столике. Разговор давался с трудом. Воспоминания были спрятаны так глубоко, завалены грудой прожитых лет и невысказанной боли, что казалось, она сама боялась до них дотронуться, словно боялась разбередить незаживающую рану.

— Извините, что беспокою вас, Сато-сан, — начала Ами, её голос был тихим и тёплым, растворяющим лёд недоверия. — Мы хотели бы узнать всё, что вы помните. Всё, что угодно. Каждая мелочь может быть важна.

И история, медленно, по крупицам, стала проступать сквозь толщу лет. Не сухие факты, а живые, обжигающие чувства. Тревожный взгляд матери, упорно всматривающейся в пустой горизонт изо дня в день. Тихое, навязчивое гудение радиоприёмника, из которого бесстрастный голос диктора зачитывал сводки о штормовом предупреждении. Название судна — «Сёё-мару» — «Удача-победительница». Горькая ирония которого теперь отзывалась сковывающей болью в каждом его слоге.

Она принесла старую, пожелтевшую, заломанную по углам фотографию. Не парадный портрет, а любительский, чуть размытый снимок: несколько молодых, загорелых парней в засаленной рабочей робе, улыбающихся в объектив на фоне неказистого, но крепкого стального траулера. Судно не было большим, максимум 30 метров в длину. Выцветшая синяя краска на борту облезла, обнажив рыжую грунтовку и местами серую, потёртую до блеска сталь. Надстройка была узкой и высокой, а за кормой тянулась аккуратная гора тёмно-зелёных сетей. Её отец и брат стояли на первом плане. Они выглядели такими юными, такими сильными и бессмертными в этот застывший момент счастья и надежды перед выходом в море, которое станет для них последним.

— Они ушли в рейс... в конце октября семьдесят восьмого года. Должны были вернуться через неделю. Шторм... все говорили о шторме. Но он пришёл раньше, сильнее, злее... — её голос сорвался на шёпот.

И тогда она произнесла то, что заставило Кейджи и Ами переглянуться с немым, леденящим изумлением.

— Они ловили... у южного выхода из Внутреннего моря. Там, где спокойная вода кончается и начинается настоящий океан. Там, где вода становится тёмной, глубокой и опасной. Возле... вы знаете, там такие страшные скалы, чёрные, как уголь... Пролив Кии...

В воздухе повисло ошеломлённое, тяжёлое молчание. Словно сама судьба, насмехаясь, замкнула круг. Пролив Кии — то самое гиблое место, где они нашли «Синсё-мару». Тот самый коварный, непредсказуемый участок воды, который они уже научились уважать и бояться, который уже успел стать частью их личной мифологии.

Кейджи почувствовал холодок на спине — не суеверный, а логичный, холодок осознания безупречной, почти математической закономерности. Океан, как древний бог, собирал свои жертвы в одном и том же священном, жутком месте, словно отмечая на карте особую, гиблую точку, свою жертвенную чашу.

— Да, Сато-сан, — тихо сказала Ами, первая оправившись от шока, её пальцы сомкнулись на коленях в тугой замок. — Мы знаем это место. Мы были там.

На прощание, когда они уже стояли в дверях, женщина сунула Ами в руки смятый, засаленный конверт. Дома, развернув его, они нашли скромную, но для неё, видимо, значительную сумму денег, сложенную аккуратными стопочками, и клочок бумаги из школьной тетради с дрожащей, выведенной старческой рукой надписью: «На бензин для лодки. Пожалуйста».

Этот конверт, лёгкий по весу и невероятно тяжёлый по символическому грузу, стал их главным, единственно важным учебным планом на семестр. Именно он определил, какие «предметы» будет изучать Кейджи в тишине библиотек, пока его однокурсники корпели над конспектами по общей химии.

И когда начались учебные будни, Кейджи нёс это знание в себе — не абстрактную цель, а конкретное, данное в глаза обещание, произнесённое в душной комнате, пахнущей одиночеством, старой болью и лекарствами. Его учёба началась не с вводной лекции по океанологии. Она началась с тихого, надтреснутого голоса старушки, указавшей им путь назад — к бездне, которая, казалось, поджидала их с самого начала.

Свобода, о которой так мечталось в тесных каютах «Умихару», обернулась странным, подвешенным состоянием в вакууме. В школе, пусть и послекатастрофной, был жёсткий каркас: общий класс, общее расписание, общая цель — выжить и получить аттестат. Здесь, в университете, каждый был сам себе капитаном, штурманом и картографом, брошенным в безбрежный океан возможностей с одной лишь звёздной картой учебного плана, которую нужно было научиться читать самостоятельно.

Кейджи составил своё расписание с холодной, отточенной эффективностью солдата-одиночки, минимизирующего время нахождения на потенциально вражеской территории. Его неделя превратилась в череду обязательных, базовых курсов, разбросанных по календарю, как дозорные посты на незнакомой местности: матанализ в понедельник утром, общая химия во вторник после обеда, введение в океанологию в четверг. Промежутки между ними он старался сводить к нулю, чтобы быстрее покидать шумный, давящий кампус и вернуться к своей настоящей работе.

Он стал призраком в длинных, ярко освещённых коридорах университета. Его неизменное место — последний ряд в огромных лекционных аудиториях, у самой стены, в тени, куда почти не доставал свет софитов. Пока профессора выводили на громадных маркерных досках сложные формулы и схемы, его блокнот заполнялся не конспектами пройденного материала, а иероглифами его личной одержимости: сложными расчётами скоростей течений Куросио именно в осенние месяцы, векторными диаграммами предполагаемого дрейфа судна в шторм, алгоритмами прореживания поисковых сеток для пролива Кии. Университетские знания были для него пыльным, заученным повторением пройденного в другой жизни; его настоящая, живая учёба происходила по вечерам, в затемнённой квартире Ами, заваленной раритетными лоциями, распечатанными метеосводками за 1978 год и испещрёнными пометками картами.

Рин и Рэн, напротив, бросились в этот академический океан с головой, с тем же азартом, с каким осваивали подводное плавание. Их расписания, благодаря почти телепатической связи, были подогнаны друг к другу с ювелирной точностью. Они сидели в первых рядах, их позы были зеркальны, их руки синхронно скользили по страницам конспектов, записывая каждое слово лектора с почти маниакальной точностью. Университет для них стал новой, сложной, но увлекательной стихией, которую нужно было покорить, игрой с чёткими, понятными правилами, столь отличной от хаотичного мира за стенами вуза. Они пропадали в многоэтажной университетской библиотеке до самого её закрытия, их лица светились от возбуждения и интеллектуального напряжения, когда они, уединившись в одном из кабинков, с горящими глазами обсуждали какое-нибудь сложное дифференциальное уравнение или парадокс, связанный с физикой океанских глубин.