Они замерли на илистом плато, у самого подножия каменного исполина. Трое маленьких, хрупких фигурок на пороге вечности. Их фонари, дрожащими руками, метались по окружающему пространству, и с каждым новым лучом из тьмы проступали новые детали кошмара.

Это был не хаос. Это был порядок, страшный в своей неумолимой закономерности. Кладбище.

Прямо перед ними, словно только что рухнув с высоты, лежала яхта. Современная, когда-то ослепительно-белая, с изящными обводами корпуса. Теперь её гордость была посрамлена. Она лежала на боку, словно раненый зверь, и в её борту зияла рваная, гигантская пробоина, края которой были зазубрены и загнуты внутрь, как лепестки адского цветка. Сквозь дыру были видны остатки роскошного интерьера: обрывки ткани, осколки хрустальной люстры, одинокая белая подушка, медленно колышущаяся в такт подводным течениям. Это была смерть из их мира, свежая и от того — особенно жуткая. Богатство не спасло.

Кейджи медленно повернул луч вправо. Там, чуть поодаль, стоял, точнее, врос в ил остов стального траулера. Он был старше, темнее. Ржавчина съела его почти до основания, но форма была узнаваема — рабочая лошадка, сестра «Сёё-мару». Его мачты были сложены, как кости мёртвой птицы, а из развороченной надстройки торчали чёрные, пустые глазницы иллюминаторов. Он не разбился — его раздавило, смяло чудовищной силой. Сила против стали.

И тогда их лучи, набравшись смелости, поползли дальше, вглубь этого водного некрополя.

Там, за траулером, из ила, словно рёбра доисторического чудовища, торчали почерневшие, почти окаменевшие шпангоуты деревянного судна. Оно было древним. Его дерево слилось с илом, обросло такими же древними полипами и губками. Но угадывались характерные изгибы, форма корпуса, которую могли построить только руки мастеров эпохи сёгунов. От него веяло холодом веков, молчаливым свидетельством штормов, о которых не осталось записей в летописях. Сколько веков он здесь?

А ещё дальше, на самом краю видимости, угадывались лишь смутные тени, бугорки на дне — то, что когда-то было лодками рыбаков, парусными шхунами. Они были поглощены полностью, стали частью ландшафта, последним пристанищем для слепых крабов и слепых рыб, снующих среди их останков. Все равны. Всех скрыл ил.

Воздух… вернее, вода, была напоена тишиной. Но это была не пустота. Это была тишина музея, храма, морга. Тишина, впитавшая в себя крики столетий, лязг рвущегося металла, треск ломающихся мачт, последние молитвы и проклятия. Они всё ещё здесь. Их боль.

Рин непроизвольно подплыла ближе к древнему деревянному остову и замерла, глядя на него. Её рука потянулась, чтобы коснуться почерневшего дерева, но она не посмела, словно боялась потревожить чей-то вечный сон. Простите нас.

Рэн медленно вращался на месте, его луч скользил по яхте, траулеру, древнему кораблю. Его лицо под маской было искажено гримасой, в которой смешались ужас и невероятное, леденящее восхищение. Он смотрел на результат работы великого скульптора — Случая и Времени. Какая... красота. Какая ужасная красота.

Кейджи чувствовал это всеми порами своей изменённой кожи. Он чувствовал не просто холод и давление. Он чувствовал эхо. Густое, тяжёлое, как сам ил. Эхо десятков, сотен катастроф. Эхо последних вздохов, слёз, отчаяния. Это место было не просто точкой на карте. Оно было шрамом на теле океана, проклятым местом, где сходились течения и судьбы, чтобы разбиться о каменное сердце. Мы в пантеоне смерти.

Они нашли не «Сёё-мару». Они нашли Жерло. Алтарь, на котором океан приносил кровавые жертвы самому себе на протяжении веков. И теперь им предстояло отыскать среди этого металлического леса один-единственный, нужный им ствол. Отыскать и понять, что их собственная маленькая человеческая трагедия — лишь ничтожная песчинка в этой великой, безразличной мозаике смерти.

Вид кладбища парализовал их на несколько долгих минут. Они висели в толще воды неподвижно, как три мухи в янтаре, застывшие перед размахом чудовищной картины. Величие смерти, представшее перед ними, подавляло любую частную цель. Как можно искать одну иголку в стоге сена, когда сам стог горит адским пламенем вечности?

Но именно это пламя и выжгло в Кейджи острую, холодную необходимость. Он мысленно представил лицо старушки Сато — не скорбное и просящее, каким он видел его в последний раз, а молодым, полным надежды, каким оно было на той самой фотографии. Он представил её отца и брата, таких же молодых, на палубе своего «Сёё-мару». Их личная история, их маленькая трагедия была ничтожна перед этим пантеоном погибших кораблей. Но именно она была единственной, которая имела для них значение. Именно ради этой ничтожной песчинки они пришли сюда. Для неё это — весь мир.

Он резко повернулся к близнецам, поймал их потерянные взгляды и сделал отрывистый, чёткий жест рукой: «Вперёд. Ищем». Жест был не приказом капитана, а броском спасательного круга утопающему в море отчаяния. Он вернул их к миссии, к конкретике, которая одна могла защитить разум от осознания всего масштаба ужаса. Сосредоточиться. Найти его.

Они снова пришли в движение, но теперь их движения были другими — целеустремлёнными, почти механическими. Три луча фонарей, словно щупальца, поползли по кладбищу, уже не созерцая, а анализируя. Они отталкивались от самой свежей жертвы — белой яхты. Логика была простой: чем старше корабль, тем глубже он мог уйти в ил. «Сёё-мару» должен был быть где-то здесь, среди относительно «новых» погребений. Ищем сталь. Ищем форму.

Они плыли медленно, методично, огибая рёбра древнего судна, проплывая под нависающей, как гильотина, стрелой крана с траулера. Их сонарное зрение, настроенное на поиск конкретных форм, теперь выхватывало детали: форму кормы, изгиб борта, конструкцию рубки. Они искали не просто корабль — они искали тень с фотографии. Где же ты?

Именно Рэн первым замер и резко поднял руку. Его луч застыл на тёмном, приземистом силуэте, частично засыпанном илом и обломками, в тени огромного стального кронштейна от другого судна. Он был меньше яхты, но крупнее старых деревянных остовов. Форма... форма была правильной. Похоже. Очень похоже.

Они подплыли ближе, сердце Кейджи колотилось где-то в горле, заглушая всё остальное.

Да, это был траулер. Стальной, примерно тех же размеров. Корма была узнаваема — та самая, рабочая, без изысков. Но чтобы быть уверенным... Имя. Нужно найти имя.

Кейджи поплыл вдоль левого борта, вглядываясь в ржавую, облепленную ракушками поверхность. И там, чуть выше ватерлинии, его луч выхватил то, что он искал. Не пробоину — сначала имя.

Краска была почти полностью содрана водой и временем, но буквы, выдавленные когда-то на стальном листе, остались. Как шрамы. Он провёл рукой по шершавой поверхности, счищая толстый слой донных отложений. Проступили первые иероглифы. Он счищал дальше, с болезненным, почти одержимым упорством. Проступи. Я должен тебя увидеть.

И вот оно. Проступило, как призрак из небытия.

「勝洋丸」

«Сёё-мару». «Корабль Побеждающего Океана».

Горькая, чудовищная ирония этого имени ударила Кейджи с такой силой, что он чуть не выпустил воздух... воду... он чуть не выпустил то, чем дышал. Побеждающий Океан... Океан не победили. Он их принял в свои объятия, здесь, у своего каменного сердца. Какая насмешка.

Он обернулся и кивком подозвал остальных. Рин и Рэн подплыли, и их лучи соединились на злосчастном имени. Никто не радовался. Не было триумфа. Была лишь тяжелая, давящая грусть. Они нашли его. Нашли не в открытом море, как героев, а здесь, на свалке, в компании таких же неудачников, раздавленных безразличной мощью стихии. Мы нашли тебя, старик. Мы нашли.

И тогда Кейджи направил луч дальше, вдоль борта, к тому месту, где должна была быть рваная рана, описанная в отчётах о шторме.