Их целью была не дорога, а мутная, желтоватая река Чжуцзян. Она была грязной, смертельно опасной для питья, но она текла к Южно-Китайскому морю. Они двигались только ночью, днем отсиживаясь в заброшенных сараях или пещерах. Они научились менять черты лица перед каждым рискованным переходом. Они делились скудной пищей — съедобными кореньями, пойманной рыбой. Рождалось новое сообщество, сплоченное не общей бедой, а общей целью и общим, почти магическим умением.

Эта партизанская война «речных теней» велась не просто за свободу, а за право на достойную жизнь в новом мире, в то время как другие воспринимали этот мир как игру. Это закладывало основу для будущих внутренних конфликтов.

А тем временем старый мир агонизировал. Сначала это были лишь тревожные отчеты. Потом — сводки о потерях. А теперь крах стал физически осязаем, и его запах плыл по ветру.

Россия, Приморье.

Заболевший, гниющий запах переспелой пшеницы стоял над полями «Приморского гиганта». Колосья, отяжелевшие от зерна, клонились к земле. Но не было слышно рокота комбайнов — только треск ломающихся под тяжестью стеблей. Поля превратились в кладбище урожая. На рыбоконсервном заводе царила звенящая тишина. Конвейеры замерли. В цеху разделки, где обычно стоял невыносимый гул и запах крови, теперь валялись брошенные ножи и фартуки, а по плитам ползали мухи.

В городе за сутки втрое взлетели цены на хлеб. Очереди у магазинов, которые раньше были полны покорных беженцев, теперь состояли из разъяренных местных жителей. Система, построенная на дешевом труде, дала первую глубокую трещину, и из нее хлынула паника.

Дмитрий Валерьевич не требовал больше от управляющего найти рабочих. Теперь он стоял перед высоким чиновником в кабинете, уставленном дорогой мебелью, и его лицо было багровым от бессильной ярости.

— Вы обязаны навести порядок! — его голос срывался на крик. — Это саботаж! Экономический терроризм! Мои поля гниют! Мой бизнес рушится! Где ваши силовые структуры?

Чиновник с холодным, каменным лицом слушал его, глядя в окно.

— Ваши рабочие, Дмитрий Валерьевич, не выходят на митинги. Они не штурмуют администрации. Они просто... исчезают. Как найти того, кого нет?

— Найти! Перекрыть все дороги! Прочесать тайгу! Это ваш долг — обеспечить экономическую стабильность!

В ответ на это по всему региону были сформированы «добровольческие народные дружины» из наемников и отставных военных. На внедорожниках, с автоматами и собаками, они носились по проселочным дорогам, патрулировали побережье. И иногда им везло.

На одной из небольших рек, впадающих в залив, такой отряд наткнулся на группу из пяти «речных теней». Это были не бойцы. Это были изможденные люди с котомками. Завязалась короткая, жестокая схватка. Прогремело несколько выстрелов. Двоих ранили, остальных скрутили и бросили в грязный кузов внедорожника. Это называлось «задержание опасных преступников».

Но на каждую пойманную группу приходились десятки тех, кто уходил бесследно. Исход стал неостановимой стихией, как подземный пожар, который нельзя потушить, заливая водой поверхность земли.

Азия, бывшая провинция Гуандун.

Здесь ответ был еще более жестоким. Комиссар Ван, доведенный до исступления отчетами о пустеющих цехах, устроил разнос Кабонго.

— Они смеются над нами! — кричал он, тыча пальцем в карту, испещренную красными метками побегов. — Твои люди ничего не могут сделать!

Кабонго, опасаясь за свою жизнь и положение, отдал приказ, перешедший все границы разума. Режим на заводах и плантациях был ужесточен до абсурда. Рабочий день увеличили до восемнадцати часов. Пайки урезали вдвое «в целях экономии». За малейшую провинность — порка на глазах у всех.

Но эффект оказался обратным. Раньше люди бежали от безнадежности. Теперь они бежали от немедленной, конкретной угрозы смерти. Ненависть, которую подавляли годами, вырвалась наружу. На одной из плантаций группа рабочих, доведенная до отчаяния, вступила в открытый бой с надзирателями, используя мотыги и камни. Их быстро подавили, но искра сопротивления уже перекинулась на другие объекты.

Чернокожие надзиратели, сами бывшие рабы, ставшие тюремщиками, чувствовали нарастающую волну ненависти. Они отвечали на нее животной жестокостью, пытаясь заставить стадо снова бояться. Но стадо уже не боялось. Оно видело, что пастухи — не всесильны. Оно видело трещины в их власти.

Коллапс системы был уже не экономическим, а тотальным. Стена, возведенная угнетателями, не просто треснула — она начала осыпаться, и из-под обломков на свободу рвалось нечто новое: не просто толпа беглецов, а народ, познавший свою силу и научившийся быть невидимым.

Пока угнетенные массы «зонеров» с риском для жизни осваивали азы выживания и пробивались к воде, на юге царила совершенно иная картина. В Индонезии, Новой Зеландии, Японии, Таиланде, Камбодже и других странах, не затронутых ядерной бомбардировкой и рабством, не было никакого исхода. Там люди просто радовались новому дару. Старики, предпочитавшие твердую землю, с недоумением наблюдали, как молодежь сутками напролет играла в воде, изучая новую среду обитания, ставшую для них доступной. Для них это было удивительное приключение, новая форма досуга, а не вопрос жизни и смерти. Они соревновались, кто дольше продержится под водой, кто придумает более красивый биолюминесцентный узор на коже, кто быстрее уплывет. Их «глубинная» культура рождалась не из отчаяния, а из любопытства и радости открытия.

У берегов Индостана исход принял иной, глубоко символичный характер. Для многих индийцев, бенгальцев, пакистанцев бегство не означало разрыва с родиной. Их связь с землей предков, с водами Ганга и Инда, была слишком глубокой. Они не стремились к чужим, далеким берегам Австралии. Вместо этого они становились хранителями своего порога.

Они расселялись вдоль побережья Бенгальского залива и Аравийского моря, основывая подводные поселения в богатых жизнью коралловых рифах, в тихих лагунах, устьях великих рек. Самые смелые и предприимчивые отправлялись вглубь Индийского океана, на Мальдивы, Сейшелы, Лакшадвип, превращая их в новые центры своей культуры.

И среди них родилась своя, особая мечта — не о новой земле, а о возвращении. Они знали, что радиация со временем рассеется. Они верили, что через сто лет их дети или внуки смогут вернуться на землю предков, очищенную временем и морем. Эта вера делала их не беглецами, а стражами, хранящими память о своей цивилизации.

Некоторые из них, самые сильные духом, совершали паломничества. Они поднимались вверх по течению Ганга и Инда, скрываясь в мутных водах. Под покровом ночи они выходили на берег у полуразрушенных храмов, чтобы совершить обряд или просто коснуться камней, помнящих их предков. Для них океан не был конечным пристанищем. Он был временным убежищем, колыбелью для будущего возрождения нации.

Их богатством, как и у других, была не только свобода. Океан щедро вознаграждал смелость. Кто-то находил слитки почерневшего серебра с затонувших кораблей Ост-Индской компании, кто-то — россыпи идеального жемчуга. Эти сокровища становились не просто богатством, а наследием, капиталом для будущего возвращения.

Великий Исход был не единым маршем, а великим рассеянием. Он был подобен реке, которая, достигнув океана, не исчезает, а растекается на тысячи рукавов, питая бескрайние просторы.

Алексей, наблюдая с «Утренней Зари» за этим великим рассеянием, понимал, что стал свидетелем не просто миграции, а рождения нового образа жизни. Его цивилизация «Глубинных» не имела одного центра. Ее столицами были тысячи островов, а ее граждане были связаны не границами, а водой и общей судьбой. Индус, живущий у развалин храма в Ганге, и русский, освоивший рифы Палау, были частью одного целого. Исход не привел всех в одну точку. Он растворил старый мир в океане, дав рождение новому, сетевому, свободному и невероятно жизнестойкому. Его цивилизация «Глубинных» рождалась сразу в двух ипостасях: как средство спасения для одних и как новая игрушка для других.