Я снова вгрызся в свою тачку, но теперь уже не с яростью обречённого зверя, а с холодной, расчётливой решимостью механика, который нашёл временное решение для сломанного механизма. Загрузка, толчок, разгрузка, обратно. Я вошёл в ритм, подпитываемый этим тихим внутренним ручейком энергии.

А потом во мне что-то щёлкнуло. Нет, не магия. Знакомый по прошлым битвам тот душевный порыв, что позволял не чувствовать ни боли, ни усталости. Он словно стёр из мыслей мою злость на Гороховых, на Мальцева, на этого тупого Эдика, на весь этот мир, который пытался меня сломать. Я стиснул зубы и стал работать как автомат, отключая мозг и доверяя телу. Загрузка, толчок, разгрузка, обратно. Я вошёл в странный, почти медитативный транс.

И тогда я его заметил. Пожилой мужчина с умными, внимательными глазами, который наблюдал за работой из прохода между цехами. Он не говорил ни слова, просто смотрел на меня. На мою отчаянную, злую решимость не сдаваться. Это был начальник цеха, Борис Петрович.

В его взгляде не было ни насмешки, ни презрения. Был только неподдельный интерес. Я снова упёрся в свою тачку, но теперь во мне тлела новая, совсем иная искра. Искра азарта.

Ломовые мужики, видя, что я не сдаюсь и не жалуюсь, постепенно перестали кидать в мою сторону колкие взгляды. Их молчаливое презрение сменилось таким же молчаливым, но уже уважительным безразличием. Я стал частью пейзажа, ещё одним винтиком в этом адском механизме. И в этом была своя свобода.

Перерыв на обед был объявлен резким, пронзительным гудком парового свистка. Я прислонился к грязной кирпичной стене, чувствуя, как всё тело гудит и дрожит от непривычного напряжения. Ко мне подошёл один из угольных работяг, седой, с лицом, изрезанным морщинами и въевшейся угольной пылью.

— Живой, мальчонка? — совершенно по-простому, на равных спросил он, протягивая мне жестяную флягу. — Прополощи глотку. Рот-то у тебя чёрный, как у трубочиста.

Я кивнул с благодарностью, которая была абсолютно искренней, и сделал большой глоток. Вода была тёплой и отдавала металлом, но на тот момент показалась мне нектаром богов.

— Спасибо, — прохрипел я, возвращая флягу. Голос был чужим, севшим от угольной пыли.

— За что? Коли от работы сдохнешь, Мальцеву придётся искать нового идиота, — работяга сказал это довольно небрежно, но во взгляде читалось одобрение и сочувствие. — Ты чего это ему поперёк горла встал? Обычно такие молодые тут два часа потерпят да с визгом сбегут.

— Видимо, у меня амбиций больше, чем у них, — усмехнулся я, смахивая пот со лба и оставляя на и без того чёрном лице новую грязную полосу.

Старик хмыкнул и ушёл, оставив меня наедине с моими «амбициями», которые на текущий момент сводились к желанию выжить и незаметно для окружающих стереть в порошок пару конкретных личностей.

Обед в фабричной столовой стал новым актом принижения. Пахло дешёвой подкисшей капустой и салом. Рабочие толпились в очереди, получая свою порцию непонятной баланды и кусок чёрного хлеба. Я встал в хвост, чувствуя на себе любопытные и заинтересованные взгляды. Так, пожалуй, всегда бывает, когда в старый, устоявшийся коллектив залетает «новая птица».

Когда моя очередь подошла, повариха с каменным лицом и скрипучим голосом, шлёпнула в мою миску порцию бурды и бросила хлеб.

— С тебя пять копеек, пострел, — небрежно бросила женщина.

Я замер. Денег у меня было немного, отец оставил лишь на самые крайние нужды, рассчитывая, видимо, что всем необходимым меня снабдит его двоюродный братец. Но я и не думал их брать с собой, они так и лежали в ящике, под охраной моих верных солдатиков.

— Мне Лаврентий Матвеевич ничего не говорил про плату, — с невозмутимым видом сказал я.

— А мне до восьмой звезды, что тебе Мальцев говорил! — взвизгнула она. — Не платишь — не ешь! Посторонись, не видишь, народ ждёт!

В животе предательски засосало от голода, а в голове закипала злоба. Идеальный способ добить меня — не дать поесть даже этого адского варева после такой каторжной работы. Где-то сзади раздался чей-то ехидный смешок. Эдик, кто же ещё, он стоял неподалёку с парой таких же тупых приятелей и наслаждался зрелищем.

Я собрался было развернуться и уйти, заливая внутренний огонь ледяной ненавистью, как вдруг чья-то рука протянула поварихе пятак.

— За него. И дай ему нормальный кусок хлеба, а не обрезки какие, — прозвучал спокойный, уверенный голос.

Это снова был Борис Петрович. Начальник цеха. Повариха моментально сменила гнев на милость, забрала деньги и даже улыбнулась ему, подкладывая в мою миску кусок хлеба побольше.

— Да я же пошутила, Борис Петрович! Конечно, конечно…

Я смотрел на мастера, не зная, что сказать. Благодарить? Спросить, зачем? Он опередил меня.

— Садись есть. У меня к тебе разговор будет, — коротко бросил он и отошёл к своему столу.

Я молча проследовал за ним, сжимая в руках свою драгоценную миску. Мы сели друг напротив друга. Он ел быстро и молча, даже не глядя на меня, я же старался есть помедленнее, не желая показывать, насколько я проголодался. А буквально пару дней назад я и предположить не мог, что буду такое охотно уплетать.

— Руки свои покажи, — неожиданно приказал он, закончив есть и отставив от себя пустую тарелку.

Я протянул ему ладони. Ссадины, волдыри, въевшаяся грязь, всё как полагается.

— Доберёшься сегодня домой, смажь гусиным жиром, к утру заживут, — констатировал он. — Лаврентий тебя на уголь поставил?

— Так точно, — кивнул я.

— И зачем он так? Не нравится племянник инженера? — в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка.

Я немного опешил, и он тоже в курсе, кто я такой. Такими темпами не пройдёт и пары дней, как каждая собака будет знать обо мне. Хотя, что я право, мой же ближайший родственничек Эдуард всем и расскажет, причём наиболее вероятно, что далеко не в лучшем виде, а вот это не есть хорошо, но и с этим разберёмся со временем. Я тщательно прожевал и проглотил кусок хлеба.

— Работа как работа. Не самая интересная, но необходимая. Без угля нет пара. Без пара нет работы молотов и станков. Вполне логично.

Борис Петрович внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Логично, — повторил он за мной. — А что для тебя интересно-то?

Я почувствовал ловушку. Сказать правду? Выдать себя? Я решил ответить поверхностно:

— Механизмы. Как всё это устроено. Как из куска руды да при помощи угля получаются детали паровой машины.

Он помолчал, обдумывая мой ответ.

— После смены зайди в механический цех. Спросишь меня. Покажу тебе одну штуку… логичную.

Он быстро доел, встал и ушёл, не дожидаясь моего ответа. Я остался сидеть с миской в руках и с бушующей внутри бурей эмоций. Это был шанс, первая ласточка.

Вторая половина дня прошла под знаком этого разговора. Даже бесконечные тачки с углём казались не такими и тяжёлыми. Даже появление Эдика, который прошёл мимо и ехидно поинтересовался, вкусно ли я покушал за чужой счёт, не испортило теперь настроения. Я лишь мысленно поставил ему в счёт ещё один пунктик. Можно сказать, гвоздик для крышки. Тем временем мой источник магической энергии настроился на нужный лад и придавал сил и терпения.

Когда наконец прозвучал гудок, оповещающий об окончании смены, я чувствовал себя хоть и выжатым лимоном, но вполне довольным собой. Я отыскал водоразборную колонку, смыл с рук и лица самые крупные напластования грязи и отправился в механический цех.

Просторное и относительно чистое помещение поразило меня. После угольного ада это был храм созидания. Воздух пах металлом и машинным маслом. Где-то шипел пар, где-то равномерно стучали молоты, станки гудели, вытачивая детали. Я стоял как заворожённый, вдыхая этот аромат прогресса.

Борис Петрович стоял у одного из токарных станков, что-то объясняя молодому рабочему. Увидев меня, он кивком подозвал к себе.

— Вот, — он указал на лежавший на полу разобранный узел паровой машины, — регулятор давления. Штуковина капризная. Вечно клинит. Инженеры чертежи делали, расчёты, а он всё равно клинит. Говорят, металл для пружины не тот подобрали. А по-моему, дело в конструкции. Взгляни-ка.