Болт дрогнул. Не сорвался, не поддался, но дрогнул. На миллиметр. Может, на полмиллиметра. Но этого уже было достаточно. Это была уже победа, не силы над железом, а порядка над хаосом.

— Держи такт, — сквозь стиснутые зубы выдавил Гришка. Лицо его было багровым, на висках бились синие жилы, но в глазах горел холодный, ясный свет. — Не рвать, а вести.

И они повели. Больше не дёргали, а вели. Медленно, мучительно, сантиметр за сантиметром, повинуясь не физическому закону рычага, а новому, только что рождённому между ними закону синхронности. Каждый чувствовал напряжение в мышцах соседа, слышал его прерывистое дыхание, ловил кивок.

С каждым оборотом стон металла менялся. Из хрипа он превращался в скрежет, потом в тяжёлый, рычащий скрип, и наконец в чистый, низкий гул вращающегося хоть и насильно, но всё же вращающегося механизма. Когда болт, покрытый свинцово-серой окалиной и свежими, серебристыми задирами, вышел из гнезда на добрых пять сантиметров, Гришка не скомандовал «стоп». Он просто ослабил давление. И все, как по незримому сигналу, сделали то же самое.

Они отступили на шаг, расцепили пальцы, онемевшие от напряжения. Наступила тишина. Но не та, гробовая, что была после провала. Это была тишина после грозы, звонкая, полная отзвуков только что отгремевшего усилия.

Они стояли вокруг пресса, дыша на всю кузницу, как паровозы. Пот ручьями стекал с их лиц, смешиваясь с сажей и маслом. Ладони у всех были красными, стёртыми местами в кровь, а пальцы не разжимались до конца, застыв крючками.

И тогда Гришка поднял голову. Посмотрел на освобождённый болт, торчащий из станины, как вырванный зуб. Потом перевёл взгляд на Женьку, на Митьку, на Сиплого. И рассмеялся, громко, коротко и хрипло. Просто открыл рот, и из груди вырвался сиплый звук, больше похожий на стон, но по свету в его глазах было ясно, что это не отчаяние, а смех победителя.

Женька, видя это, фыркнул и вытер лицо таким же грязным рукавом, оставив очередную полосу. Но в уголках его глаз собрались лучики, первые за сегодня признаки не злости, а чего-то, похожего на радость. Митька просто опустился на ящик, спрятал лицо в трясущихся ладонях, но его плечи не дёргались от рыданий. Они просто вибрировали от сброшенного напряжения.

Даже Сиплый, переведя дух, поднял глаза и, поймав мой взгляд, подмигнул тяжёлыми, усталыми веками. Они не обнимались, не кричали «Ура!». Они просто стояли и дышали одним воздухом, одной победой, одним, впервые обретённым пониманием: они вместе могут всё.

Я смотрел на них, и видел рождение самого главного своего механизма, нержавеющего, несгибаемого, моей команды.

И только теперь, когда их общий дух закалился в этом первом огне, можно было показать им, для чего, на самом деле, мы всё это затеяли. Я медленно поднялся со стула. Звук моего движения заставил их всех разом повернуть головы. В их взглядах не было вопроса. Скорее был уже готовый ответ. Они уже были готовы к следующему приказу. К следующей высоте.

— Ну раз со станком всё более-менее прояснилось, — сказал я, и мой голос в тишине прозвучал непривычно громко, — можно и за главное браться. Знакомьтесь, это Феликс.

И все их взгляды, как по команде, дружно, синхронно, переместились с меня в тёмный угол кузницы, где в ожидании стоял каркас будущего стража.

В воздухе повисла пауза, короткая, но ёмкая. Каждый из них уже понимал больше, чем я мог сказать словами. Они чувствовали, что это только начало. Впереди их ждало настоящее дело. Теперь именно то, ради чего они собрались вместе.

Гришка первым нарушил молчание. Он шагнул вперёд, его движения были уверенными, даже несколько торжественными.

— Ну что, братцы, — произнёс он, и в его голосе звучала новая, незнакомая прежде твёрдость, — поглядим, что там за Феликс такой.

Женька усмехнулся, но в этой усмешке не было прежней язвительности, только готовность и азарт.

— А чего глядеть-то, — бросил он, — давай за дело.

Митька кивнул, и в его глазах читалась спокойная решимость.

— Главное, — сказал парень тихо, — чтобы в этот раз без спешки.

Сиплый, который до этого момента хранил молчание, вдруг заговорил:

— А я, братцы, вот что скажу. Дело-то не простое, но и мы теперь не те, что были. Сдюжим!

Теперь Феликс, а вернее его остов, до этого момента стоявший в углу как молчаливый свидетель их борьбы, словно ожил в их глазах. Он больше не был просто каркасом будущего механизма, он стал их следующей целью, их общим вызовом.

— Ну что, начнём? — спросил я, и в моём голосе прозвучала нотка предвкушения.

Они переглянулись, и в этих взглядах читалось не просто согласие, а готовность. Готовность к новому испытанию, к новым вызовам.

— А то! — ответил за всех Гришка, в голосе которого звучала гордость. — Раз уж взялись, то доведём до конца. Вместе.

Они двинулись к Феликсу, и в их походке появилась новая уверенность. Уверенность людей, познавших силу единства.

Я смотрел им вслед, чувствуя, как внутри разливается гордость. Не за себя, а за них. За то, что они смогли преодолеть свои эго, страхи и сомнения. За то, что стали тем, чем я всегда хотел их видеть — настоящей командой.

Тишина кузницы наполнилась новыми звуками. Не грохотом и скрежетом, а размеренным, слаженным движением. Движением людей, знающих, чего они хотят и как этого достичь.

Гришка остановился перед каркасом Феликса, провёл рукой по холодным металлическим рёбрам конструкции.

— Ну что, старина, — пробормотал он, словно обращаясь к живому существу. — Посмотрим, что ты за птица.

Женька, уже успевший немного остыть, подошёл ближе, в его глазах загорелся профессиональный интерес.

— А схема у него есть? — спросил он, обходя конструкцию кругом. — Или опять без бумажек обойдёмся?

— Схема есть, — ответил я, доставая с полки свёрнутый в трубку чертёж. — Только она не простая. Тут думать придётся.

Митька аккуратно развернул бумагу, его тонкие пальцы бережно разгладили складки.

— Ого, — выдохнул он, вглядываясь в переплетение линий и обозначений. — Это же…

— Точно, — перебил его Сиплый, заглядывая через плечо. — Это же почти как тот механизм, что на складе видели. Только в десять раз сложнее.

— Вот именно, — кивнул я. — Поэтому работать будем так же слаженно, как с лебёдкой. Каждый знает свою роль?

Я обвёл взглядом команду. Они стояли полукругом перед чертежом, склонив головы, словно заговорщики. В их позах, в их движениях появилась новая уверенность, новая сила.

— Гришка, — начал я, — тебе поручается основная сборка. Твоя задача держать общий ритм и следить за прочностью конструкции, надёжностью соединений.

Гришка кивнул, его лицо выражало полную готовность.

— Женька, — продолжил я, — твоя стихия тяжёлая работа. Тебе поручается монтаж основных узлов и подгонка деталей.

Женька хмыкнул, но в его усмешке не было прежнего вызова.

— Митька, — я повернулся к самому молодому мастеру, — твоя задача точность. Ты будешь отвечать за настройку механизмов и контроль качества сборки.

Митька выпрямился, его глаза загорелись энтузиазмом.

— А мне что? — спросил Сиплый, по привычке засунув руки в карманы.

— Сиплый, — продолжил я, и в моём голосе прозвучала особая нотка, — тебе поручается координация. Твоя задача следить за процессом в целом, подсказывать, где и что нужно исправить.

Сиплый приосанился, и в его глазах впервые за всё время появилась настоящая заинтересованность и чувство ответственности.

— Понял, начальник, — ответил он, и в его голосе не было привычной настороженности или недоверия. — Будем держать руку на пульсе.

Я обвёл взглядом команду. Каждый из них уже начал осознавать свою роль в общем деле. Они больше не были разрозненными фигурами, а стали частями единого механизма.

— Прежде чем начнём, — сказал я, — хочу напомнить главное правило: мы работаем не просто над механизмом, мы создаём нечто большее. То, что потребует от каждого из вас всего мастерства, всей смекалки и терпения.