— Концепция рабочая, — выдохнул я сквозь зубы. Собственный голос показался странным, словно чужим. — Система работает, вот только материалы пока предают, всё требует доработки.

Я обтёр пальцы о тряпицу. Грязь, масло, металлическая пыль, всё, что было в руках за день въелось в кожу. Серый вечерний свет из окна не освещал, а лишь обозначал очертания предметов. Я закрыл глаза на секунду, когда в этот же самый момент за грудиной что-то ёкнуло, коротко и болезненно, будто лопнула струна в расстроенном инструменте. Мой резервуар напоминал выгруженную дочиста угольную тачку, осталось лишь сухое, пыльное дно. Любое резкое движение воли отзывалось не болью, а пустотой и тошнотворной слабостью, как после долгой лихорадки.

Я провёл ладонью по лицу сверху-вниз, пытаясь стереть следы усталости.

Внезапный грохот снаружи разорвал тяжёлую тишину кузницы. Сперва донеслись приглушённые, но яростные голоса и хлюпанье множества ног по раскисшей земле. Затем послышалось тяжёлое, натужное волочение чего-то массивного по каменным плитам. Дверь с треском распахнулась, словно её открыли ударом ноги.

В проём, окутанные паром от разгорячённых тел, ввалились четверо. Григорий шёл спиной вперёд, его лицо побагровело от натуги, а жилы на шее вздулись синими канатами. Митя и Женя, согнувшись в три погибели, тащили два грязных шеста, поддетых под непосильную ношу. Сиплый семенил сбоку, делая вид, что помогает, хотя его поддержка была скорее символической, духовной.

Их груз, покрытый коркой грязи, ржавчины и болотной тины, напоминал ископаемое чудовище, извлечённое со дна древнего пруда. С глухим, сотрясающим пол грохотом они водрузили это нечто в центр кузницы, туда, где ещё недавно витала тень моей неудачи.

— Нашли! — выдохнул Григорий, опираясь на колени. Даже не пытаясь отдышаться, он продолжал. — На… на свалке, за Малиновым оврагом…

— Не на свалке, а на краю оврага, ближе к обрыву! — поправил, прокашлявшись, Женя. В его глазах пылал азарт кладоискателя. — Один кочегар сказал, что эта штуковина лет десять, не меньше, тут валяется! Хлам, говорит!

— А я глянул, — Григорий выпрямился, с гордостью хлопнув по ржавому корпусу. Звук вышел глухим, словно по броне. — И говорю, что хлам он для слепого. А для нас ценная вещь. Пресс, Лёха! Гидравлический, ручной! Для отжима, для ковки, для всего!

— Шестерни внутри с палец толщиной каждая! — вставил Митя, с благоговением глядя на массивный маховик с треснувшей рукоятью. — Целая механика.

— Тяжёлый, зараза, — констатировал Женя, вытирая пот грязным рукавом. — Еле дотащили. Но… вещь, да?

Они замерли вокруг находки, дыша, как загнанные лошади, и вопросительно уставились на меня. В их взглядах не было вопроса, там читалась только робкая мечта об одобрении, признание их смекалки и силы. Они принесли не просто железо, они принесли новую возможность. И теперь ждали моего вердикта.

Тяжёлая пауза повисла в воздухе. Слышно было, как с печной заслонки сыплется сажа, как каркает ворона за окном, как колотится сердце у ребят. Они, кажется, даже не моргали. Григорий сжал кулаки, готовый к отпору. Митя застыл в ожидании приговора. Сиплый прищурился, пытаясь угадать мои мысли.

Я медленно поднялся со стула. Подошёл к находке, обходя её молча, ощущая на себе их напряжённые взгляды. Это и правда был пресс, довольно старинный, мощный, правда, как следует побитый временем. Чугунная станина, покрытая бородавками ржавчины. Маховик, который не повернул бы и десяток человек. Система рычагов, где все шарниры срослись в единую неподвижную массу. Это была не просто вещь, это была задача. Вызов, брошенный мне ими.

Остановившись перед ребятами, я встретил их выжидающие взгляды.

— Починим, — произнёс я наконец. — Но не так, как обычно это происходит.

Я видел, как дёрнулась бровь у Григория. У Женьки промелькнуло разочарование, он явно ждал бурного восторга.

— Вы будете чинить его сами, — продолжил я, и слова мои упали в тишину, как камни в воду. — Я лишь наблюдатель. И ваша задача не просто очистить ржавчину. Ваша цель — понять, почему он «умер». И заставить его «ожить». Без моих подсказок, без моей помощи, только сами.

Я обвёл ребят взглядом, оценив их вытянувшиеся физиономии, потом продолжил:

— Вы теперь одно целое. Вот ваш противник, и победить его можно только вместе. Понятно?

Это был не вердикт о ценности находки, этот момент я благополучно обошёл. Это было новое испытание для них. И они его сами раздобыли, протащив этот груз, считай, через полгорода.

Они кивнули, пусть и каждый по отдельности. Григорий резко и уверенно, Митя после короткого раздумья, Женя с некоторым вызовом, Сиплый едва заметно. Кивки были, но понимания пока не было. Оно должно было прийти через сложную тяжёлую работу усилиями всей команды.

— Ну что, — не особо уверенно произнёс Григорий, сделав шаг в сторону станка. — Раз такое дело, значит начинаем!

Гришка не просто давил, он слушал наподобие того, как делал это я. Он весь словно стал гигантским, но чутким ухом, ловящим малейший отклик в массе подвергшегося коррозии металла. Каждое микроскопическое, или даже воображаемое движение болта он чувствовал не только руками, а напряжением всех мышц. Он уловил ритм сопротивления, неравномерный, срывающийся. Болт не просто заклинило, его перекосило. И Гришка, сам того не осознавая, начал подстраиваться: чуть смещать точку приложения силы, менять угол, играть с направлением движения, как опытный взломщик сходится со сложным и необычным замком.

— Женька, — его голос прозвучал резко. — Не чисти, брось. Капни масла! Туда, туда, где Митька показал.

Женька, уже успевший отскрести половину узла до бледного, но чистого металла, замер. Раньше он бы огрызнулся или сделал назло наоборот. Сейчас он лишь кивнул, коротко и резко, и кончик маслёнки дрогнул у стыка. Ещё одна капля густой, тёмной жидкости впиталась в щель, исчезла, будто проглоченная испытывающим дикую жажду старым агрегатом.

— Сиплый, — не отрываясь от своего танца, бросил Гришка. — Глянь на стандартную схему. Там, где рычаг крепится к коромыслу, должен быть стопор или клинышек?

Сиплый, уже доставший из груды бумаг на полке старый справочник, сидел и, щурясь, сравнивал. Увы, у старого переплётчика в принципе не водилось технической литературы, подозреваю, что и эти добытые мной книги были бы в итоге использованы не по прямому назначению.

Митька, не разгибаясь, пополз вдоль основания, его пальцы скользили по чугуну, смахивая грязь и окалину. Через секунду он замер.

— Есть, — выдохнул он. — Не вмятина, но гладко. Стёрто, будто били неоднократно.

— Значит, штифт погнут, — голос Гришки сразу стал холодным. — Он и клинит. Его не сорвать, его надо… как-то «уговорить» выйти прямо. Женька, грей, но немного, аккуратно, паяльной лампой, но только место вокруг штифта. Быстро и точечно. Металл расширится неравномерно, даст нам возможность. Не знаю как, но надо!

Они не спрашивали меня, действовали сами, а я лишь наблюдал, чтобы иметь возможность вовремя предостеречь от роковой ошибки. Женька уже тащил нашу гордость — новенькую паяльную лампу, современнейшее изобретение. Его движения были лишены прежней суеты, теперь он был сосредоточен, словно хирург. Синее пламя рычащим языком лизнуло ржавый бок пресса. Вскоре металл начал нагреваться, запахло раскалённым маслом, пылью и ожиданием.

— Теперь всё, — прошипел Гришка. В его голосе впервые зазвучало нечто, граничащее с азартом. — Держи ключ, но не бить, а тянуть в такт. Раз… и…

Он не закончил. Вместо этого, вдохнув полной грудью, его спина и плечи напряглись в тугой, жилистый комок. Женька и Митька вцепились в длинную рукоять ключа, наброшенного на грань маховика. Сиплый упёрся ладонями в станину рядом, не столько чтобы помочь, сколько чтобы быть частью этого единого порыва. Четыре тела, четыре воли, четыре разных ритма слились в один единый пульсирующий поток.

Тишину разорвал звук. Но не тот, скрежещущий и беспомощный, что был совсем недавно. Это был низкий, глубокий, многослойный стон. В нём был хруст ломающейся ржавчины, скрип перекосившегося металла, и… чистый, звонкий голос сдвигающегося с места вала. Он шёл из самых недр пресса, будто пробудившийся великан поворачивался на каменном ложе.