— Не подведёт.

— Я вам верю, Разумовский. Пока верю.

В этот момент дверь кабинета распахнулась.

На пороге стоял Семён Величко. Взъерошенный, возбуждённый, с горящими глазами.

— Извините Анна Витальевна! Мне Илья нужен!

— Что случилось? — уставился я на него.

— Илья! Срочно! Там такой случай… Ты должен это увидеть!

Я посмотрел на Кобрук, потом на Штальберга.

— С вашего позволения…

Кобрук махнула рукой. Но я уже развернулся и вышел следом за Семеном.

Когда я вошёл в Холл нового Диагностического центра, там уже собралась вся команда. Тарасов и Зиновьева стояли у стены, переговариваясь вполголоса. Коровин устроился в кресле, кряхтя и разминая поясницу. Ордынская забилась в угол. Похоже для нее это привычное состояние.

В центре зала, на стуле, сидела молодая женщина с футляром для скрипки на коленях. Её лицо было бледным, а пальцы нервно теребили застёжку.

— Это Инга Загорская, — Семён подошёл ко мне. — Музыкант. Скрипачка. Проблемы с руками. Неврологи говорят, что всё в норме, но…

— Но она знает, что не в норме, — закончил я. — Понятно. Расскажите мне, Инга.

Девушка подняла на меня глаза. Испуганные, измученные, полные отчаяния.

— Я… Мои пальцы. Они иногда делают то, что я не хочу. Дёргаются. Скручиваются. Во время игры это… — она сглотнула. — Через неделю у меня важный конкурс. Международный. Если я не смогу играть… А лекари говорят, что это нервы и нужно просто валерьяночки попить….

— Когда началось?

— Месяц назад. Сначала было редко, я думала, просто усталость. Потом чаще. Теперь почти каждый день.

— Какие пальцы?

— Левая рука. Безымянный и средний.

— Боль?

— Иногда. Тянущая. Перед тем как начинается спазм.

Я активировал Сонар и посмотрел на неё сквозь пелену энергетических линий.

На первый взгляд всё было нормально. Здоровое молодое тело, яркое свечение жизненной силы. Никаких тёмных пятен, никаких провалов.

Но что-то было не так. Что-то едва уловимое, на самой границе восприятия. Нервные пути в левой руке мерцали чуть ярче, чем нужно. Как будто по ним пробегали случайные разряды.

— Фырк?

— Вижу, двуногий. Нервы какие-то… перевозбуждённые. Как оголённые провода. Но почему, не пойму.

— Инга, — я повернулся к девушке. — Вы можете сыграть для меня?

Она моргнула.

— Сыграть?

— Да. Прямо сейчас. Мне нужно увидеть, как это происходит.

Девушка помедлила, потом кивнула. Открыла футляр, достала скрипку. Инструмент был старым, явно дорогим, с тёмным лаком, покрытым сеткой мелких трещинок.

Она встала, подняла скрипку к плечу, взяла смычок.

И начала играть.

Музыка заполнила холл мгновенно, как вода заполняет сосуд. Чистый, хрустальный звук, полный тоски и красоты. Я не разбирался в местной классике, но даже я понял, что это было что-то особенное. Настоящий талант, отточенный годами практики.

Штальберг и Кобрук, появившиеся в дверях, замерли на месте. Они шли за нами с Семеном следом, движимые любопытством.

Зиновьева перестала разговаривать с Тарасовым.

Даже Коровин открыл глаза и слушал, склонив голову набок.

Инга играла. Её пальцы порхали по струнам, смычок летал над грифом. Музыка лилась и лилась, становясь всё громче, всё пронзительнее…

А потом случилось это…

Я увидел всё через Сонар раньше, чем глазами. Нервы в её левой руке вспыхнули, как бенгальские огни. Яркий, болезненный всплеск энергии, который прокатился от плеча до кончиков пальцев.

Инга вскрикнула.

Смычок вылетел из её руки, описав дугу в воздухе.

И раздался звук. Сухой, тошнотворный хруст.

Её пальцы, безымянный и средний на левой руке, выгнулись назад под немыслимым углом. Вывернулись так, как человеческие пальцы выворачиваться не должны. Кости вышли из суставов с мокрым щелчком.

Инга закричала.

Скрипка упала на пол.

Все бросились к ней, но я жестом остановил их.

— Не трогать! Стоять на месте!

Я подошёл к девушке, которая рыдала, прижимая искалеченную руку к груди. Осторожно взял её ладонь, осмотрел повреждения.

Вывих. Двойной вывих фаланг. Сухожилия натянуты как струны, но не порваны. Кости торчат под углом, но кожа не повреждена.

Поправимо. Больно, но поправимо.

Но это был не главный вопрос.

— Двуногий, — Фырк сидел у меня на плече, и его голос звенел от возбуждения. — Ты видел? Нервы полыхнули как факел! Такого разряда хватило бы, чтобы остановить сердце!

— Видел.

Штальберг протолкнулся вперёд. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты.

— Что это было? — он смотрел на искалеченную руку девушки. — Это же… это же невозможно. Пальцы не могут так… сами по себе…

Я выпрямился.

Посмотрел на свою команду. На Семёна, который привёл эту девушку. На Коровина, который уже тащил аптечку. На Тарасова и Зиновьеву, застывших в изумлении. На Ордынскую, которая смотрела на Ингу с каким-то странным узнаванием во взгляде.

— Это значит, — сказал я спокойно, — что перерезание красной ленточки на завтра отменяется.

Семён протянул мне халат, и я начал надевать его на ходу.

— Мы уже открылись. Готовьте палату. Пациентке нужна помощь.

Процедурный кабинет нового Центра сиял стерильной чистотой.

Белые стены без единого пятнышка. Хромированные поверхности, отражающие холодный свет ламп. Оборудование последнего поколения. Кушетка с электроприводом, способная принять любое положение. Раковина с бесконтактным краном и дозатором антисептика.

Штальберг не поскупился на оснащение.

Инга Загорская сидела на кушетке, сгорбившись и прижимая к груди искалеченную руку. Её тёмные волосы, ещё недавно собранные в аккуратный хвост, теперь растрепались и прилипли к мокрым от слёз щекам. Лицо было бледным.

Пальцы левой руки, безымянный и средний, торчали под неестественным углом. Фаланги вывернуты, суставы вздулись багровыми шишками, кожа вокруг приобрела нездоровый синюшный оттенок.

Глеб Тарасов стоял перед ней, натягивая латексные перчатки. Никаких эмоций на широком лице. Ноль сочувствия в холодных серых глазах. Просто работа. Просто очередная задача, которую нужно выполнить.

Тарасов был из тех лекарей, которые относятся к пациентам как к биологическим механизмам. Сломалось — починим. Болит — обезболим. Умирает — попробуем оживить, а не получится, значит, не судьба. Такой подход имел свои преимущества: никакого выгорания, никаких бессонных ночей от угрызений совести, никакой эмоциональной привязанности к результату.

И свои недостатки тоже.

— Больно не будет, — сказал Тарасов ровным, почти скучающим голосом. — Анестезия сейчас вас возьмет. Подождем и вправим, пока отёк не разросся. Потерпите. Когда услышите щелчок, значит, кость встала на место. Главное, не дёргайтесь. Дёрнетесь — придётся начинать заново, а это риск, что будет больнее.

Инга подняла на него заплаканные глаза. В них плескался ужас.

— Я… я не могу…

— Можете. Все могут. Ничего страшного.

Семён Величко стоял рядом. Его лицо выражало то, чего не было у Тарасова, сочувствие, желание помочь, почти физическую боль от чужих страданий. Эмпат до мозга костей. Такие лекари выгорают быстро, но пока горят, творят чудеса.

— Инга, — он шагнул вперёд и присел перед кушеткой, оказавшись на уровне её глаз. — Посмотрите на меня. Вот так. Не на руку, не на лекаря Тарасова. Только на меня.

Она послушно перевела взгляд.

— Дышите, — продолжал Семён мягким, успокаивающим голосом. — Глубоко. Вдох через нос… вот так… выдох через рот. Ещё раз. Вдох… выдох. Молодец. Вы молодец.

— Мне страшно, — прошептала она.

— Я знаю. Это нормально. Но это быстро закончится. Несколько секунд, и всё. Лекарь Тарасов знает своё дело. А я буду рядом. Держите мою руку. Вот так. Сжимайте, если будет больно. Хоть до синяков, мне не жалко.

Она вцепилась в его ладонь так, будто это был спасательный круг посреди океана.