Я вернул внимание к экрану. Зиновьева дошла до автомата, взяла стаканчик кофе, постояла немного, глядя в окно, потом вернулась в ординаторскую. Ничего подозрительного.

Дальше.

Пять минут после её ухода. К двери палаты подошла новая фигура.

Высокий. Худой. Движения резкие, дёрганые, как у марионетки на верёвочках. Белый халат сидел на нём мешковато, будто был на размер больше.

Он повернулся к камере, доставая из кармана пропуск, и я увидел его лицо.

Денис Грач.

Конечно. Кто же ещё.

Он приложил пропуск к считывателю — аудитор, у него есть доступ куда угодно, барон Штальбер выдал ему эти полномочия — и вошёл в палату. Дверь закрылась за ним.

Время на экране: 14:47:23.

Я смотрел на цифры в углу, считая секунды. Одна минута. Полторы. Две…

14:59:15. Грач вышел.

Двенадцать минут внутри. Достаточно, чтобы подойти к капельнице, достать шприц и ввести яд в порт инфузионной системы. Более чем достаточно.

Он шёл по коридору — спокойный, деловитый, с видом человека, который только что сделал важную работу и доволен результатом. Ни тени нервозности, ни малейшего признака волнения.

Остановился у урны. Достал из кармана влажную салфетку — белую, гигиеническую — и тщательно вытер руки. Каждый палец, каждую складку, каждый ноготь. Аккуратно, методично, как хирург после операции.

Выбросил салфетку в урну.

И достал из другого кармана яблоко.

Своё фирменное яблоко. Зелёное, глянцевое, без единого пятнышка.

Откусил. Прожевал. На его лице появилось выражение удовлетворения — спокойное, почти блаженное. Человек, хорошо сделавший свою работу и заслуживший награду.

Я смотрел на жующее лицо Грача на экране, и что-то холодное и твёрдое кристаллизовалось у меня внутри.

— Сука, — голос Фырка был низким, почти рычащим, каким я его редко слышал. — Он пытался её убить, двуногий. Просто чтобы доказать, что ты облажался. Ему было плевать на эту девочку. Плевать на её руку, на её скрипку, на её жизнь. Она для него — просто инструмент. Способ до тебя добраться.

Болезнь Грача…

Это не оправдание. Это объяснение — но не оправдание.

Он пытался убить мою пациентку. Невинную женщину, которая просто хотела играть на скрипке.

— Сохрани эту запись, — мой голос звучал ровно, почти спокойно. Внутри бушевал шторм, но снаружи — штиль. — В нескольких копиях. На разных носителях. И никому не показывай без моего личного разрешения. Понял?

Степанчук кивнул, явно почувствовав, что происходит что-то серьёзное. Что-то, во что лучше не лезть.

Я вышел из серверной, взяв одну запись с собой, и прислонился к стене коридора. Прохладный бетон приятно холодил спину сквозь ткань халата. Закрыл глаза.

— Двуногий?

— Он перешёл черту, Фырк.

— Знаю.

— Это больше не профессиональный спор. Даже не месть за унижение, которое он получил, когда я ткнул его носом в пропущенный диагноз.

— Что ты собираешься делать?

Я открыл глаза.

— Побеждать.

Кабинет заведующего Диагностическим центром блестел новизной. Ни царапинки на полу, ни пылинки на подоконнике, ни единого следа человеческого присутствия.

Мой кабинет. Странно звучит, правда?

Я прошёлся по комнате, касаясь пальцами гладкой поверхности стола — массивного, явно стоившего больше, чем моя месячная зарплата в бытность адептом. Кожаное кресло за ним выглядело так, будто сошло с обложки журнала для топ-менеджеров. Книжные шкафы вдоль стен пустовали, ожидая томов, которые я когда-нибудь туда поставлю. Компьютер на столе был даже не включён в розетку — видимо, ждал своего часа.

За окном открывался вид на больничный двор, засыпанный свежим снегом. Красиво. Умиротворяюще. Совершенно не соответствует тому бардаку, который творится в моей жизни.

— Ну и хоромы, — присвистнул Фырк, материализуясь на спинке кресла. — Прям как у настоящего начальника. Осталось только портрет Императора повесить и фикус в угол поставить. Для солидности.

— Обойдусь без фикуса.

— Зря. Фикусы успокаивают нервы. А тебе сейчас это не помешало бы, двуногий.

Он был прав, хотя признавать это вслух я не собирался. Нервы у меня сейчас были натянуты как струны, и одна неосторожная нота могла заставить их лопнуть.

Я достал из кармана флешку — маленький чёрный прямоугольник, на котором хранилась запись с камеры наблюдения. Грач, входящий в палату Инги. Грач, выходящий через двенадцать минут. Грач, методично вытирающий руки влажной салфеткой.

Доказательство.

Или нет?

— Ну и? — Фырк спрыгнул на стол и уселся рядом с клавиатурой, обернув хвост вокруг лап. — Пойдёшь с этим в полицию? Или к Мышкину своему?

Я повертел флешку в пальцах, разглядывая её так, будто она могла дать мне ответы на все вопросы.

— Запись — косвенная улика, — сказал я наконец. — Он зашёл, вышёл, вытер руки. Всё.

— И что? Разве этого мало?

— Самого момента укола не видно. Не видно же что он делал в палате. А там у нас камер нет по закону. Любой мало-мальски грамотный адвокат скажет, что он просто поправлял капельницу. Проверял состояние пациентки. Выполнял свои обязанности аудитора.

Фырк фыркнул — простите за каламбур, но он действительно фыркнул, причём с таким возмущением, будто я лично его оскорбил.

— То есть он чуть не убил девчонку, а мы будем сидеть и ждать, пока он попробует снова⁈

— Нет. Мы не будем ждать.

Я открыл ящик стола — пустой, разумеется, как и всё остальное в этом кабинете — и положил туда флешку. Потом подумал и переложил в сейф в углу. Пришлось придумывать пароль при первом открытии, и забирать ключи. А так — все прошло успешно.

— Это не доказательство для суда, Фырк. Это улика для нас. Мы знаем, что он сделал. Он знает, что сделал. И теперь вопрос только в том, кто сделает следующий ход.

— И какой у тебя план, великий стратег?

Я посмотрел в окно, на заснеженный двор, на редких прохожих, спешащих по своим делам.

— Главная задача сейчас — не посадить Грача. Это успеется. Главная задача — обезопасить Ингу. Если он попробует снова, мы должны быть готовы. А когда он попробует — а он попробует, я в этом уверен — мы его поймаем. С поличным. Так, чтобы никакой адвокат не отмазал.

Фырк помолчал, переваривая услышанное.

— А если он не попробует? Если испугается и сбежит?

— Тогда мы выиграем время. А время сейчас работает на нас.

Я ещё раз окинул взглядом свой новый кабинет — пустой, стерильный, ждущий хозяина — и направился к двери.

Работа не ждёт.

Ординаторская Диагностического центра напоминала разворошённый улей. Или, точнее, террариум, в который бросили камень — все обитатели суетились, шипели и пытались понять, откуда пришла угроза.

Семён Величко мерил комнату шагами, его круглое лицо было красным от возбуждения.

— Кто мог такое сделать? — он в который раз задал вопрос, на который никто не мог ответить. — Это же… это же наши! Свои! Кто-то из больницы!

Захар Коровин сидел в своём уже любимом кресле у окна и мрачно смотрел в одну точку. Его обычно добродушное лицо сейчас напоминало грозовую тучу.

— Гниль завелась, — проворчал он. — Я всегда говорил: большие больницы — большие грехи. Где много людей, там много соблазнов. Где много соблазнов — там обязательно найдётся сволочь, которая не устоит.

— Но кто⁈ — Семён остановился посреди комнаты, растерянно оглядываясь по сторонам, будто преступник мог прятаться за шкафом или под диваном.

— А это уже не наше дело, парень. Наше дело — лечить. А ловить гадов — пусть полицейские ловят.

Елена Ордынская сидела в углу, обхватив себя руками. Она не участвовала в разговоре, только смотрела в пол, и на её бледном лице читался страх. Тот самый страх, который я видел вчера, когда она качала сердце умирающего Вересова. Девочка ещё не оправилась от одной травмы, а тут — новая. Кто-то пытался убить пациентку. Прямо здесь, в их новом, сияющем Центре, который должен был стать символом надежды и прогресса.