Но на лице у него сияла улыбка. Глупая, счастливая, совершенно идиотская улыбка человека, который заглянул смерти в глаза и показал ей кукиш.

За ним вышел Коровин. Старик кряхтел и разминал поясницу, морщась от боли.

— Эх, молодость, — проворчал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Чуть сердце не остановилось от ваших выкрутасов. Напомните мне больше никогда не соглашаться на авантюры.

Последним появился Ахметов.

Сосудистый хирург стянул шапочку и вытер ею блестящую лысину. Его взгляд скользнул по нашей компании, задержался на мне.

— Разумовский.

Я напрягся. Ахметов славился тяжёлым характером и умением превращать разносы в искусство. Сейчас начнётся.

— Твой пацан… — он кивнул в сторону Семёна.

— Что?

— Он псих, — Ахметов произнёс это совершенно спокойно, как медицинский факт. — Просто отмороженный псих. Влезть в живот без спроса. Пережать аорту голым кулаком. Стоять так пятнадцать минут, пока рука не онемела.

Он замолчал. Я ждал продолжения, готовясь защищать Семёна.

И тут Ахметов усмехнулся.

— Но он спас бабку. Я бы не успел. Когда я приехал, она была бы уже трупом, если бы не этот чокнутый, — он покачал головой с каким-то странным выражением, похожим на уважение. — У парня руки хирурга и яйца из стали. А этот старикан ему ассистировал! — он ткнул пальцем в Коровина. — Есть ещё порох в пороховницах, а?

Коровин хмыкнул и пожал плечами, всем видом показывая, что ничего особенного не произошло.

Ахметов хлопнул меня по плечу. Ладонь у него была тяжёлая, как кузнечный молот.

— Не знаю, где ты их откопал, Разумовский. Но команда у тебя… интересная.

И ушёл по коридору, насвистывая что-то под нос.

Я смотрел ему вслед, потом повернулся к остальным.

Пятеро человек стояли передо мной в коридоре оперблока. Пятеро совершенно разных людей, которых судьба и мой всеимперский конкурс свели вместе в один безумный день.

Семён Величко. Дерзкий парень, который не побоялся взять скальпель, когда все остальные сбежали. Который держал чужую жизнь в кулаке пятнадцать минут и не дрогнул.

Глеб Тарасов. Надёжный как скала, грубый как наждак, незаменимый в бою. Человек, который не задаёт лишних вопросов и делает то, что нужно.

Александра Зиновьева. Холодный разум, который научился не бояться тёплой крови. Аналитик, прошедший проверку реальностью.

Захар Коровин. Старый волк с молодым сердцем. Опыт сорока лет, упакованный в деревенскую простоту.

Елена Ордынская. Маленькая плакса с даром, от которого у меня до сих пор мурашки по спине. Биокинетик.

Они стояли передо мной, грязные, пропахшие кровью и страхом, вымотанные до последней капли сил. Но смотрели друг на друга уже не как соперники. Не как конкуренты на турнире. Они смотрели как люди, вместе прошедшие через ад и вышедшие с другой стороны.

Как команда.

Я мог бы сказать им речь. Мог бы произнести что-нибудь пафосное про боевое братство и испытание огнём. Мог бы похвалить каждого за то, что они сделали.

Но зачем?

Они и сами знали.

— Все живы? — спросил я.

Кивки. Измученные улыбки.

— Хорошо. Идите мыться. Отдыхайте. Завтра в восемь утра, новый корпус. Будем решать кого из вас оставить.

Они переглянулись. Семён открыл рот, явно собираясь что-то сказать, но передумал. Зиновьева кивнула, коротко и по-деловому. Тарасов хлопнул Ордынскую по спине, заставив её пошатнуться, и повёл к раздевалкам. Коровин побрёл следом, продолжая ворчать про свою поясницу.

Они уходили, переговариваясь вполголоса. До меня долетали обрывки фраз.

— … а потом она прямо руками, представляешь…

— … я думал всё, конец, а он…

— … никогда столько крови не видела…

— … молодёжь, чего с вас взять…

Голоса затихли за поворотом.

Я остался один.

Коридор снова погрузился в тишину, нарушаемую только гудением вентиляции. Я прислонился к стене, закрыл глаза и позволил себе несколько секунд просто дышать. Просто существовать, не думая ни о чём.

Вересов выживет. Бабушка Семёна выживет. Все живы.

Сегодня был хороший день. А завтра… придется принимать тяжелое решение. Кого-то нужно убрать из команды, а кого-то в ней оставить.

— Двуногий.

Голос Фырка вырвал меня из блаженного забытья. В нём звучало что-то странное. Настороженность.

Я открыл глаза. И увидел Грача.

Он стоял в дальнем конце коридора, привалившись к стене в своей обычной расслабленной позе. Длинный, нескладный, с вечно измятым халатом и растрёпанными волосами. В руке он держал яблоко и лениво его жевал, словно наблюдал не за хирургами после операций, а за скучным спектаклем в провинциальном театре.

На его губах играла улыбка. Та самая кривая, ехидная ухмылочка. Можно сказать — фирменная. Улыбка человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. И наслаждается этим знанием.

Наши взгляды встретились. Грач приподнял яблоко в издевательском салюте, откусил ещё кусок и неторопливо двинулся прочь, скрывшись за поворотом.

— Двуногий, — повторил Фырк, и теперь в его голосе отчётливо слышалось беспокойство. — Мне совсем не нравится его улыбочка.

Я молча смотрел на пустой коридор.

Фырк был прав.

Мне тоже не нравилось.

Кофе остыл.

Я сидел за кухонным столом, бездумно крутя в руках чашку, и смотрел, как серый зимний свет просачивается сквозь занавески. За окном сыпал мелкий снег, превращая двор в размытую акварель. Горячий бутер на тарелке давно превратился в холодный кусок хлеба с засохшей колбасой и сыром.

Вероники не было. Она ушла рано, ещё затемно, оставив на столе записку. Три слова, написанные торопливым почерком: «У папы. Позвоню».

Я не стал её останавливать, когда она собиралась. Просто лежал с закрытыми глазами и слушал, как она тихо одевается в темноте, стараясь не шуметь. Как щёлкает замок входной двери. Как её шаги удаляются по лестнице.

Сергей Петрович. Её отец. Человек, которого мы вытащили из лап ментального паразита, но который теперь медленно угасал от черной дыры в голове. Так там еще накладывались последствия многолетнего заражения — печень, почки, сердце, всё системы работали на износе, и никакая магия не могла повернуть время вспять.

Я отхлебнул холодный кофе и поморщился. Гадость.

— Не спится, двуногий?

Фырк материализовался прямо на хлебнице, усевшись на неё по-хозяйски. В лапках он держал невидимый орех и сосредоточенно его грыз. Астральные крошки летели на стол, исчезая, не долетев до поверхности.

Это что-то новенькое в его репертуаре.

— Думаю. Где взял орех?

— Где взял, там больше нет! — обнажил два передних зуба Фырк в довольной улыбке. — О чём думаешь? О бабах небось? Или о том, как вчера чуть не угробил двух пациентов? Или о том, как набрал себе команду психопатов?

— О втором.

Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Вчерашний день всё ещё стоял перед глазами. Кровь на кафеле приёмного покоя. Фонтан из разорванной аорты. Серое лицо Вересова, балансирующего между жизнью и смертью.

И фиолетовое пламя вокруг рук Ордынской.

Этот образ не давал мне покоя. Я видел много чего в своих двух жизнях, но такого… Девочка, которая заставляла чужое сердце биться силой воли. Которая качала кровь по сосудам, как кукловод дёргает за нити марионетки.

Биокинез. Редчайший дар. Способность управлять живой плотью напрямую, без посредничества обычной целительской Искры. Одни называли это благословением, другие проклятием. Третьи в далеком прошлом просто сжигали носителей такого дара на кострах, не разбираясь в терминологии.

— Она опасная, — сказал Фырк, словно читая мои мысли. Впрочем, он наверняка их и читал. — Очень опасная. Может запустить сердце, а может и остановить. Одним желанием.

— Знаю.

— И ты всё равно её возьмёшь?

Я открыл глаза и посмотрел на фамильяра.

— А у меня есть выбор? Если я её не возьму, знаешь, что будет? Гильдия про неё узнает. Рано или поздно кто-то донесёт, кто-то заметит. И тогда её либо заберут в какую-нибудь секретную лабораторию изучать как подопытную крысу, либо она сама себя погубит от страха и непонимания собственной силы.