Палата интенсивной терапии была погружена в полумрак.

Я попросил медсестру приглушить верхний свет, оставив только мониторы и маленькую лампу у изголовья. Так было лучше для того, что я собирался сделать.

Инга лежала на кровати, неподвижная и тихая. Седативные препараты держали её в глубоком медикаментозном сне. Аппарат ИВЛ ритмично шипел, вдувая воздух в её лёгкие. Монитор показывал стабильные показатели. Сердце билось ровно, сатурация держалась на девяноста семи процентах.

Идеальная пациентка. Тихая, послушная, не доставляющая хлопот. Если не считать того, что мы понятия не имели, что с ней.

Я подошёл к кровати и остановился, глядя на её лицо. Молодое, красивое, измученное. Даже во сне между бровями залегла морщинка беспокойства.

Двадцать шесть лет. Вся жизнь впереди. Талант, который оценили. Скрипка, принадлежавшая четырём поколениям женщин её семьи. Мечты о международных конкурсах, о концертных залах, о музыке, которая будет жить вечно.

И всё это под угрозой из-за чего-то, чему мы даже не можем дать названия.

— Фырк.

Фамильяр материализовался на спинке кровати, усевшись там с видом заинтересованного наблюдателя.

— Да, двуногий?

— Мне нужна твоя помощь.

— Всегда к услугам. Что делаем?

— Проверяем безумную гипотезу.

Я достал из кармана телефон. Обычный смартфон, ничего особенного. Но в нём была загружена обширная библиотека музыки. Классика, джаз, рок, всё подряд. Я скачивал это еще давно.

Теперь пригодится для другого.

— Слушай, — сказал я Фырку. — Первый приступ случился, когда она играла на скрипке. Второй, когда она лежала в постели. На первый взгляд, никакой связи. Но…

— Но?

— Перед вторым приступом в коридоре что-то грохотало. Ты сам говорил. Каталка или тележка. Скрипучая.

Фырк наклонил голову.

— И что?

— Скрип. Высокий звук. Вибрация. Как скрипка.

Он уставился на меня.

— Ты думаешь, что звук вызывает приступы?

— Я думаю, что это возможно. Определённая частота, определённая вибрация может воздействовать на нервную систему. Это называется резонанс. Если частота внешнего воздействия совпадает с собственной частотой колебаний системы, амплитуда резко возрастает. Мосты рушились от того, что солдаты маршировали в ногу. Стаканы разбивались от голоса оперных певцов. Почему бы нервам не реагировать на определённую частоту звука?

— Звучит безумно.

— Я знаю. Поэтому нужно проверить.

Я активировал Сонар.

Мир изменился. Поверх обычного зрения легла сетка энергетических линий, показывающих истинную картину происходящего. Тело Инги светилось мягким золотистым светом, как и положено здоровому молодому организму. Нервы тянулись тонкими серебристыми нитями, пульсируя в такт сердечным сокращениям.

Всё выглядело нормально. Спокойно. Стабильно.

Пока.

Я включил на телефоне музыку. Первый попавшийся трек. Какая-то симфония. Громкость минимальная, едва слышно.

Смотрел на тело Инги через Сонар.

Ничего. Никакой реакции.

Прибавил громкость. Музыка стала отчётливее. Струнные инструменты вели мелодию, духовые вступали на заднем плане.

Ничего.

Я переключил трек. Скрипичный концерт. Соло скрипки, высокие ноты, быстрые пассажи.

Прибавил громкость ещё.

И увидел.

Едва заметное мерцание. В левой части шеи, чуть выше ключицы. Там, где под кожей скрывалось плечевое сплетение, узел нервов, отвечающих за руку.

— Фырк, ты видишь?

— Вижу, — голос фамильяра был напряжённым. — Там что-то… мигает.

Я переключил трек снова. Низкие ноты, виолончель.

Мерцание исчезло.

Высокие ноты, скрипка.

Мерцание вернулось.

Я начал экспериментировать. Менял треки, менял громкость, менял частоты. И постепенно картина становилась яснее.

Низкие звуки не вызывали реакции. Средние, слабую. Но стоило включить высокие ноты, особенно скрипку, как в области шеи начиналось свечение. Слабое, едва заметное, но отчётливое.

— Ля второй октавы, — пробормотал я. — Примерно 440 герц. Стандартная настройка для скрипки.

— И что это значит?

— Это значит, что я был прав. Звук. Определённая частота звука вызывает реакцию в её нервной системе.

Я увеличил громкость.

Мерцание усилилось. Теперь оно было не просто заметным, а ярким. Нервы в области шеи начали пульсировать в такт музыке. Не просто светиться, а именно пульсировать, как будто что-то внутри откликалось на звук.

Как камертон.

— Выключи! — Фырк подпрыгнул на спинке кровати. — Выключи, пока не началось!

Я поспешно остановил музыку.

Пульсация затухла. Медленно, постепенно, как затихающий колокол после удара. Нервы вернулись к нормальному состоянию.

— Твою мать, — выдохнул Фырк. — Ты видел? Оно реагировало! Прямо как струна на скрипке!

— Видел.

Я подошёл к кровати вплотную. Посмотрел на левую сторону шеи Инги. Снаружи ничего особенного. Обычная кожа, обычные контуры.

Но там, внутри…

Я положил пальцы на её шею. Осторожно, мягко, чуть выше ключицы. Нащупал пульс сонной артерии. Почувствовал тепло живой плоти.

И включил музыку снова.

Высокие ноты скрипки полились из динамика.

И я почувствовал это.

Под пальцами, в глубине тканей, что-то дрожало. Мелко, часто, неестественно. Не пульс или сокращение мышц. Что-то другое. Вибрация, идущая из самой глубины плоти. Из того места, где нервы сплетались в тугой узел.

Как будто там, внутри, был спрятан крошечный камертон. И он отзывался на музыку.

— Фырк!

Фамильяр уже был рядом, его шерсть стояла дыбом.

— Я вижу, двуногий! Там что-то сидит! Прямо в узле нервов! Маленькое, плотное… и оно… оно поёт! Поёт вместе со скрипкой!

Я выключил музыку.

Вибрация под пальцами затихла.

— Это не дистония, — сказал я медленно, осознавая масштаб открытия. — И не инфекция. И не опухоль.

— Тогда что?

Я смотрел на шею Инги, на то место, где под кожей скрывалось нечто, чему я пока не мог дать названия.

— У неё внутри камертон. Что-то, что резонирует на определённой частоте. И когда резонанс становится слишком сильным…

— … нервы вспыхивают, — закончил Фырк. — И бьют по всему, до чего могут дотянуться. По руке. По диафрагме. По…

— По сердцу. Если мы не найдём и не удалим это, следующий приступ может быть последним.

Я отступил от кровати.

Камертон. Инородное тело в нервном сплетении. Что-то, что не видно на МРТ, не показывает анализ крови, не определяется никакими стандартными методами.

Но оно там есть. И оно убивает её.

— Нужно понять, что это, — сказал я. — И скорее всего резать…

— Операция?

— Да. Но сначала… — я посмотрел на дверь палаты. — Сначала нужно убедить команду, что я не сошёл с ума.

Фырк хмыкнул.

— Удачи с этим, двуногий. «У неё в шее поющий камертон» звучит не очень научно.

— Знаю. Поэтому придётся показать им. Наглядно.

Палата интенсивной терапии была погружена в полумрак.

Я специально попросил медсестру погасить верхний свет, оставив только мерцание мониторов и тусклую лампу у изголовья. Холодные голубоватые отблески экранов играли на стенах. Так было лучше для того, что я собирался показать.

Да, я понимал, что устраиваю представление.

Маленький спектакль для скептиков и маловеров. Но иногда представление — единственный способ донести истину до тех, кто не хочет её слышать.

А мне нужно было, чтобы команда начала верить мне безоговорочно. Как Семён…

Слова они пропустят мимо ушей. Все слишком самоуверенны.

А вот собственные ощущения… Собственные ощущения не отвергнешь. Когда ты сам чувствуешь, как что-то вибрирует под твоими пальцами это уже не теория. Это факт.

Инга лежала на кровати, всё так же неподвижная и подключённая к аппарату ИВЛ. Трубка торчала изо рта, фиксированная пластырем к бледным щекам. Провода тянулись от её тела к мониторам, как нити марионетки к рукам кукловода. Седативные держали её в глубоком медикаментозном сне, избавляя от ужаса осознания собственной беспомощности.