Или убить свою хозяйку, пытаясь это сделать.

— Коагулятор.

Тарасов подал инструмент. Я прижёг мелкий сосуд, питающий опухоль. Шипение, запах палёного — и кровотечение остановлено.

Глубже.

Опухоль обнажалась передо мной, как луковица, с которой снимают шелуху. Слой за слоем, оболочка за оболочкой. Она была больше, чем казалось на УЗИ — не рисовое зерно, а скорее горошина. Маленькая, но достаточно большая, чтобы убить.

— Артем?

— Пульс стабильный, — доложил Артём. — Восемьдесят два. Давление сто на семьдесят.

Хорошо. Ордынская держит.

Я покосился на неё краем глаза — не отрываясь от микроскопа, просто скользнув взглядом. Она стояла в той же позе, руки на груди пациентки, глаза закрыты. Фиолетовое сияние пульсировало вокруг её ладоней, слабое, но устойчивое. На её лице застыло выражение глубокой концентрации.

Она справлялась. Пока справлялась.

Скальпель снова коснулся ткани. Я обходил опухоль по кругу, отделяя её от нервных волокон. Это была самая опасная часть. Здесь, на границе с нервом, одно неверное движение могло стоить Инге руки.

Опухоль не хотела отпускать. Она вросла в нервный ствол, как омела врастает в дерево. Тонкие отростки тянулись от неё к здоровым волокнам, переплетаясь с ними, сливаясь.

— Ножка, — пробормотал я. — Вижу ножку.

Место крепления опухоли к нерву. Самая толстая, самая прочная часть. Там, где образование буквально срослось с нервной тканью.

Перерезать её и опухоль будет удалена. Но если я задену сам нерв…

— Пинцет.

Тарасов подал инструмент. Я захватил опухоль, слегка оттянул её от нерва. Ножка натянулась, показывая точку соединения.

Там. Прямо там. Один разрез.

Я поднёс скальпель к ножке.

И опухоль взорвалась вибрацией.

Не знаю, что произошло. Может, музыка достигла резонансной частоты. Может, моё прикосновение спровоцировало реакцию. Но опухоль вдруг запульсировала с такой силой, с такой амплитудой, что я физически почувствовал вибрацию через инструмент.

И Инга дёрнулась.

Даже под магическим прессом Ордынской, даже в глубоком наркозе — она дёрнулась. Рефлекторная реакция на боль, которую не могли подавить ни химия, ни магия.

— Держу!!! — крик Ордынской прорезал воздух.

Я поднял глаза от микроскопа.

Она стояла в той же позе, но всё изменилось. Её лицо было искажено от напряжения, жилы вздулись на шее и висках. Фиолетовое сияние вокруг рук стало ярче, почти ослепительным. Из её носа текла кровь — тонкая алая струйка, стекающая по губам и подбородку.

Но она не отпускала.

— Держу! — повторила она, и её голос был хриплым, надломленным, но твёрдым. — Режьте! Я… я держу!

Черт, какая же она молодец.

Эта девчонка, которую все считали бесполезной обузой. Которую Тарасов называл ведьмой. Которая сама не верила в свои силы.

Она держала.

Держала человеческую жизнь в своих руках. Буквально!

И не отпускала, несмотря на боль, несмотря на кровь, несмотря на страх.

— Молодец, — сказал я. — Держи ещё чуть-чуть. Я почти закончил.

Вернулся к микроскопу.

Опухоль всё ещё вибрировала, но слабее. Ордынская давила её своей силой, не давая разогнаться до опасной амплитуды.

Ножка. Вот она. Натянутая, как струна.

Один разрез.

Я сделал движение.

Лезвие вошло в ткань — точно, чисто, без колебаний. Прошло сквозь ножку опухоли, отделяя больное от здорового. Микроскопическое движение, занявшее долю секунды.

И опухоль отделилась.

Я почувствовал это мгновенно — как натяжение исчезло, как образование освободилось от своего якоря. Захватил его пинцетом, потянул вверх.

Маленький комочек ткани вышел из раны. Розовато-серый, блестящий от крови. Он лежал в моём пинцете и больше не вибрировал.

Камертон замолчал.

— Музыку стоп! — скомандовал я.

Семён ударил по кнопке. Скрипка оборвалась на полуноте.

Тишина.

Только мониторы тихо пищали, аппарат ИВЛ мерно шипел, где-то за стеной гудела вентиляция. Но после безумного хаоса последних минут это казалось оглушительной, давящей тишиной.

Я положил опухоль в лоток с формалином. Она упала на дно с тихим плеском —

маленькая, безобидная на вид. Трудно поверить, что эта горошина чуть не убила человека.

— Пульс семьдесят четыре, — голос Артёма был хриплым, но спокойным. — Давление сто десять на семьдесят. Ритм синусовый. Она стабильна.

Я выдохнул.

— Лена, можешь отпускать.

Ордынская открыла глаза.

Фиолетовое сияние погасло, как задутая свеча. Она убрала руки с груди Инги и… и начала падать.

— Держите её! — крикнул я.

Семён успел первым. Подхватил её под мышки, не дал упасть на пол. Она обмякла в его руках, как тряпичная кукла, голова запрокинулась, глаза закатились.

— Она в порядке? — спросил Тарасов. В его голосе было что-то новое… Очень похожее на беспокойство…

Палата послеоперационного наблюдения была погружена в полумрак.

Семён сидел на жёстком больничном стуле, привалившись спиной к стене, и смотрел на лицо спящей Ордынской.

Где-то в коридоре тихо переговаривались медсёстры, звякала посуда на тележке с едой. Обычные звуки больничного расписания, такие привычные и такие успокаивающие после безумия прошедших часов.

Лена лежала на кушетке, укрытая тонким одеялом. Её лицо было бледным, почти восковым, под глазами залегли тёмные тени. Засохшая кровь из носа оставила бурые разводы на верхней губе — медсестра попыталась стереть, но не до конца. Дыхание было ровным, глубоким. Сон измождённого человека, который выложился без остатка.

Семён не уходил с тех пор, как принёс её сюда из операционной. Не мог уйти. Что-то держало его рядом с этой странной девушкой, которую он почти не знал, но которая за одну операцию стала… кем? Соратником? Другом? Он не знал, как это назвать. Знал только, что уйти не может.

Он смотрел на её лицо и вспоминал, как она изменилась.

Её глаза вспыхнули фиолетовым светом. Как она положила руки на грудь умирающей пациентки и… и сотворила чудо. Другого слова Семён не мог подобрать. Это было чудо. Настоящее чудо.

Она удержала человека на грани смерти. Одной силой воли и верой.

И чуть не умерла сама.

Когда всё закончилось, когда опухоль была удалена и мониторы показали стабильные цифры, Лена просто… выключилась. Как лампочка, в которой перегорела нить накала. Глаза закатились, тело обмякло, и если бы Семён не подхватил её — она бы упала на пол.

Он нёс её на руках до этой палаты. Она была лёгкой, как ребёнок. Слишком лёгкой для взрослой девушки.

Потом он сидел рядом и ждал. Час. Два. Три. Смотрел, как она дышит, и хотел чтобы она проснулась.

И вот теперь…

Её веки дрогнули.

Семён подался вперёд, чувствуя, как сердце ускоряет ритм.

— Лена?

Она открыла глаза.

Не сразу. Медленно, тяжело, как будто веки весили тонну каждое. Взгляд был мутным, расфокусированным. Она смотрела в потолок несколько секунд, не понимая, где находится.

Потом её губы шевельнулись.

— Я… — голос был еле слышным, хриплым, надломленным. — Я всё испортила?

Семён моргнул.

— Что?

— Она… она умерла? — в её глазах появился страх. Не за себя, за пациентку. — Я не смогла удержать? Я…

— Тихо, тихо, тихо. — Семён взял её руку в свои ладони. Пальцы были холодными, как лёд. — Ты ничего не испортила. Ты всё спасла.

Она моргнула.

— Что?

— Инга жива. Операция прошла успешно. Опухоль удалена. Ты… — он сглотнул, подбирая слова. — Ты была невероятной, Лена. Просто невероятной.

— Но я… я чувствовала, как она ускользает… как её сердце бьётся всё слабее…

— И ты его удержала. Когда всё рушилось, когда мониторы орали, когда Тарасов паниковал — ты стояла и держала. До самого конца.

Её глаза наполнились слезами. Не от горя, а скорее от облегчения.

— Правда? Она правда жива?

— Правда. Лежит в соседней палате. Скоро проснётся. И первое, что она услышит — что какая-то сумасшедшая девчонка с фиолетовыми руками не дала ей умереть на операционном столе.