Ещё несколько секунд — и всё будет кончено. Сердце не выдержит такой нагрузки. Остановится, как перегоревший мотор.

— Молчать всем! — мой голос прорезал хаос, как нож прорезает масло. Не громкий — просто очень, очень чёткий. Голос человека, который знает, что делает.

Тарасов захлопнул рот. Артём замер с дефибриллятором в руках, готовый в любой момент к реанимации. Семён застыл у стены.

Скрипка всё ещё играла, мониторы всё ещё пищали, Инга всё ещё билась на столе. Но человеческие голоса умолкли.

Я обошёл операционный стол и остановился перед Ордынской. Близко, почти вплотную. Так близко, что мог видеть расширенные зрачки её глаз, капельки пота на верхней губе, мелкую дрожь, пробегающую по телу.

— Лена.

Она не ответила. Смотрела сквозь меня, как сквозь стекло.

— Лена, слушай меня.

Я взял её за плечи. Крепко, почти больно. Встряхнул — один раз, резко.

Её глаза дрогнули. Зрачки сфокусировались на моём лице.

— Вот так. Смотри на меня. Только на меня.

— Я… я не могу… — её голос был еле слышным, сдавленным. — Я не знаю как… я боюсь…

— Знаю. Ты боишься. Это нормально. Но сейчас тебе нужно сделать одну вещь. Только одну.

— Какую?..

— Не думай.

— Что? — она моргнула.

— Не думай. Не пытайся контролировать мозгом. Не пытайся понять, как это работает. Просто… — я сделал паузу, подбирая слова. — Просто захоти, чтобы она жила.

— Но я…

— Представь, что это твоё сердце бьётся там, на столе. Твоё собственное сердце, которое сейчас разорвётся от боли. Почувствуй это. И скажи ему — тихо. Спокойно. Мягко.

— Что… что сказать?

— Скажи: «Всё хорошо. Я здесь. Ты в безопасности».

Её губы задрожали.

— Но это же не моё сердце…

— Сейчас — твоё. Ты — её единственная надежда, Лена. Единственная ниточка, которая держит её в этом мире. Если ты отпустишь — она уйдёт. Если удержишь — она останется.

Я заглянул ей в глаза — глубоко, до самого дна.

— Ты можешь это сделать. Я знаю. Я видел.

— Двуногий! — голос Фырка был напряжённым. — Она всё ещё заблокирована! Страх не пускает!

— Помоги ей.

— Что?

— Подтолкни. Пробей блок. Ты можешь привести её ауру в чувство.

Пауза. Короткая, но ощутимая.

— Ты уверен? Это… это не совсем безопасно.

— Делай.

Фырк спрыгнул с лампы.

Я не видел, как он летел — он двигался слишком быстро. Просто в одно мгновение он был на лампе, а в следующее — на плече Ордынской.

Она вздрогнула. Как будто почувствовала. Хотя для такого сильного мага, как она… скорее всего почувствовала.

Её глаза расширились.

Точно. Она не могла видеть Фырка — никто, кроме меня, не мог, — но она чувствовала. Чувствовала фантомную тяжесть на плече. Чувствовала чужое присутствие. Чувствовала…

Фырк «укусил» её.

Не зубами, конечно. Ментальным импульсом. Короткий, резкий укол прямо в сознание — как удар тока, как ведро ледяной воды, как пощёчина спящему.

Ордынская вскрикнула.

И её глаза вспыхнули.

Фиолетовым.

Это не метафора или преувеличение — буквально вспыхнули. Радужки налились светом, ярким, потусторонним, нечеловеческим. Свет пульсировал в такт её сердцебиению, разгораясь с каждым ударом.

Биокинез.

Она шагнула вперёд — одним движением, без колебаний. Протянула руки и положила их на грудь Инги. Прямо поверх стерильной простыни, туда, где под рёбрами пыталось биться измученное сердце.

Воздух вокруг задрожал.

Я почувствовал это. Как будто атмосфера в операционной сгустилась, стала плотнее, тяжелее и невидимая сила сдавила пространство вокруг операционного стола.

Тело Инги обмякло.

Конвульсии прекратились — резко, мгновенно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Её спина опустилась на стол, руки перестали биться о фиксаторы, голова склонилась набок.

Она выглядела как человек, которого прижали к столу невидимой плитой. Неподвижная, расслабленная, спокойная.

— Ритм… — голос Артёма дрогнул. — Ритм стабилизируется! Сто сорок… сто двадцать… сто!

Он уставился на монитор с выражением человека, который видит чудо.

— Она… она держит её!

Я посмотрел на Ордынскую.

Она стояла неподвижно, руки на груди пациентки, глаза закрыты. Фиолетовое сияние окутывало её ладони, расползаясь по телу Инги, как светящийся туман. Её лицо было спокойным — не напряжённым, не испуганным. Спокойным, как у человека, который наконец-то нашёл своё место.

— Пульс восемьдесят! — доложил Артём. — Давление девяносто на шестьдесят! Она стабильна!

Я выдохнул.

Первый раз за последние… сколько? Минуту? Две? Казалось, что прошла вечность. Мой план сработал.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо. Лена, ты молодец. Держи её так. Не отпускай.

Она не ответила. Не уверен, что вообще слышала меня. Она была там, внутри, связанная с Ингой какой-то невидимой нитью.

Я повернулся к операционному столу.

Рана была всё ещё открыта. Опухоль всё ещё пульсировала в глубине тканей, отзываясь на музыку из динамиков. Нервы застыли в неподвижности — Ордынская держала их, не давая передавать импульсы.

Работа не закончена. Она только начиналась.

— Микроскоп, — скомандовал я. — Семен, Тарасов, ко мне. Хватит стоять у стены. Мне нужны ваши руки.

Тарасов не двинулся. Стоял и смотрел на Ордынскую с выражением, которое я не мог прочитать.

— Тарасов!

Он вздрогнул. Посмотрел на меня.

— Я… — его голос был хриплым. — Я не…

— Мне плевать, что ты «не». Иди сюда. Держи крючки. Делай свою работу.

Несколько секунд он смотрел мне в глаза. Потом кивнул, коротко и резко, и шагнул к столу.

Профессионализм победил страх. Как я и расчитывал.

— Семён, музыку тише. Не выключай, просто тише. Мне нужна вибрация, но не такая громкая.

Он повернул регулятор. Скрипка стала тише, мягче, но не замолчала.

— Артём, следи за показателями. Если что-то изменится — свисти.

— Понял.

Я наклонился к микроскопу.

Пора заканчивать начатое.

Мир через микроскоп был другим.

Узким, сфокусированным, невероятно детальным. Реальность сжалась до маленького круга света, в котором каждое волокно, каждый сосуд и клетка были видны как на ладони. За пределами этого круга не существовало ничего — ни операционной, ни команды, ни страха. Только ткани. Только работа. Только цель.

Плечевое сплетение лежало передо мной, как карта неизведанной территории. Нервные стволы — белые, блестящие, похожие на туго натянутые струны — расходились веером от позвоночника к руке. Сосуды пульсировали между ними, неся кровь к тканям и обратно. Соединительная ткань оплетала всё это паутиной, скрепляя в единое целое.

И посреди этой сложной архитектуры — она.

Опухоль.

Маленький узелок, размером с рисовое зерно. Розовато-серый, блестящий, почти неотличимый от окружающих тканей. Но сейчас, под музыку скрипки, она выдавала себя.

Она пульсировала.

Среди неподвижных нервов — которые держала Ордынская своей силой — одна точка продолжала жить. Вибрировала в такт мелодии, раздуваясь на высоких нотах и сжимаясь на низких. Как живое существо, пойманное в ловушку.

Она пела вместе со скрипкой. И эта песня её могла убить.

— Вижу цель, — сказал я. — Начинаю выделение.

Микроскальпель в моей руке был продолжением моих пальцев. Тонкое лезвие, острое как бритва, способное рассечь волос вдоль. Инструмент для работы на границе возможного.

Я коснулся ткани.

Первый разрез — вокруг опухоли, отделяя её от соединительнотканной оболочки. Осторожно, миллиметр за миллиметром. Лезвие скользило по краю образования, не касаясь его, не тревожа. Как скульптор высекает статую из мрамора, убирая лишнее и оставляя суть.

— Крючок влево, — скомандовал я Тарасову.

Он повиновался молча. Его руки не дрожали — профессионал, какие бы демоны ни терзали его душу.

Опухоль продолжала пульсировать. Музыка помогала — как это ни странно звучит. Каждая вибрация немного отслаивала образование от окружающих тканей, показывая границу между больным и здоровым. Как будто опухоль сама хотела вырваться на свободу.