— Елена, — Семён поймал её взгляд. — Не надо. Мы справимся.

Она судорожно кивнула, но не отвела глаз от пациентки.

— Атропин! — Зиновьева выхватила шприц у медсестры. — Если это холинергический криз, нужен антидот! Два миллиграмма, сейчас!

Она ввела препарат. Снова ожидание.

На этот раз эффект был заметнее — сердечный ритм начал стабилизироваться, зрачки чуть расширились. Но мышечные подёргивания продолжались, и пена изо рта не исчезала.

— Работает, но не до конца, — Тарасов выругался сквозь зубы. — Что за чертовщина? Откуда у неё отравление⁈

Инга снова захрипела, и её тело выгнулось дугой. Монитор взвыл — сердце опять заходилось в тахикардии.

— Ещё атропин! — скомандовала Зиновьева. — И вызывайте Разумовского!

— Позволь мне кое-что прояснить, — начал Серебряный тем своим особым тоном, который я уже успел возненавидеть за последние полчаса. Тон человека, объясняющего очевидные вещи умственно отсталому ребёнку. — Архивариус уже пометил тебя. Через Орлова. Через твою невесту. Он знает, где ты живёшь, где работаешь, что ешь на завтрак и с какой ноги встаёшь по утрам. Прятаться — бессмысленно. Строить крепость — глупо. Он уже внутри твоей жизни, Илья, и вопрос только в том, как ты собираешься с этим жить дальше.

Замечательно. Просто замечательно. Утро началось с проблем Семёна, продолжилось визитом столичных менталистов, а теперь выясняется, что какой-то психопат-кукловод уже влез в мою личную жизнь и расставил там свои ловушки. День определённо удался.

— И что ты предлагаешь? — спросил я, хотя уже примерно представлял ответ. И он мне заранее не нравился.

— Стать наживкой.

Ну конечно. Что ещё мог предложить менталист, кроме как подставить кого-то другого под удар?

— Выманить его, — продолжил Серебряный, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном, вроде покупки хлеба или записи к стоматологу. — Заставить сделать следующий ход. Сейчас инициатива у него, и это плохо. Нам нужно её перехватить. А для этого ты должен стать приманкой, на которую он клюнет.

— Отличный план, — я не смог удержаться от сарказма, хотя понимал, что это, вероятно, не самая умная тактика в разговоре с главой столичных менталистов. — Подставить голову и ждать, пока её отрубят. Гениально. Нобелевская премия по стратегии, не иначе.

Серебряный даже не моргнул. То ли у него было отличное чувство юмора, то ли вообще никакого — с менталистами никогда не поймёшь.

— У тебя есть идеи лучше?

Нет. У меня не было идей лучше, и мы оба это прекрасно знали. Что, впрочем, не делало его план менее идиотским.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове был задумчивым, — а ведь он прав, зараза ледяная. Ты уже в игре, хочешь ты того или нет. Вопрос только в том, будешь ты играть или позволишь играть тобой. Хотя лично я предпочёл бы третий вариант — свалить куда-нибудь на необитаемый остров и переждать, пока эти психи друг друга поубивают.

— Заманчиво. Но вряд ли Вероника оценит идею бросить её отца и сбежать в Сибирь.

— А кто говорит про Сибирь? Я думал про что-нибудь потеплее. Мальдивы, например. Там, говорят, отличная рыбалка и никаких менталистов.

— Тут скорее возникает другой вопрос, — вслух сказал я. — Зачем вообще я ему понадобился?

— Кто бы знал, — усмехнулся Серебряный. — Ты — талант, тебя многие заметили. Очень многие. В том числе и не нужные люди. Неудивительно что ты попал в чье-то поле зрение. А вот что им всем от тебя нужно — это вопрос открытый.

— Всем? — вскинул бровь я. Но Серебряный сделал такое непроницаемое выражение лица, что сразу стало понятно — он ничего не расскажет.

Шпак, который до этого момента изображал из себя предмет мебели, вдруг оживился. Оторвался от созерцания своего рукава и сделал несколько шагов в сторону двери палаты, за которой осталась Вероника со своим отцом-симулякром.

— Это всё тактика, Игнатий, — произнёс он тоном человека, которому надоело слушать болтовню дилетантов. — Красивые слова про наживку, инициативу, стратегические преимущества. А нам нужна наука. Конкретика. Данные, которые можно пощупать и разложить по полочкам.

Он повернулся к нам, и в его тёмных глазах появился тот особый блеск, который я видел у некоторых хирургов перед сложной операцией. Блеск предвкушения.

— Я тут подумал, пока вы философствовали… Этого «Петровича» надо забирать к нам. В столицу. У вас тут, в этой провинциальной богадельне, нет оборудования, чтобы вскрыть такую сложную ментальную структуру. Ни аппаратуры, ни специалистов, ни условий. А у нас — есть. Разберём его по винтикам, как часовой механизм. Поймём, как сшит конструкт, найдём слабые места, может, даже сумеем откатить изменения…

— Нет.

Моё слово прозвучало резче, чем я планировал. Как удар молотка по наковальне. Шпак осёкся на полуслове и посмотрел на меня с выражением лёгкого удивления — так смотрят на собачку, которая вдруг зарычала на хозяина.

— Прости, я не расслышал?

— Расслышал. Я сказал — нет. Даже не думай об этом.

— Послушай, Разумовский, — Шпак шагнул ко мне, и в его голосе появились снисходительные нотки. — Я понимаю, что ты тут местный герой, спаситель безнадёжных и всё такое прочее. Но это дело государственной важности. Архивариус — не твоя личная проблема, не твоя личная вендетта. Это угроза национальной безопасности, и решать её нужно соответствующими методами…

— Это отец моей невесты.

Я шагнул ему навстречу, и что-то в моём лице, видимо, заставило его притормозить. Хорошо. Значит, ещё не совсем разучился выглядеть угрожающе.

— Не лабораторная крыса. Не образец для ваших исследований. Не препарат в банке. Человек. Живой человек, у которого есть дочь, которая его любит. И он останется здесь. Я переведу его в изолятор Диагностического центра, под моё наблюдение. Точка.

Шпак открыл рот, явно собираясь возразить что-то про государственные интересы, необходимость жертв и прочую чушь, которой менталисты оправдывают свои методы.

— Это не обсуждается, Леонид, — я не дал ему такой возможности. — Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Ни под каким соусом. Даже если сам Император лично прикажет — я скажу «нет», и мы оба знаем, что он меня послушает.

Повисла пауза. Тяжёлая, густая, как кисель. Я видел, как Шпак борется с желанием сказать что-то резкое, и как профессионализм — или, может быть, инстинкт самосохранения — берёт верх над уязвлённым самолюбием.

— Ладно, — выдавил он наконец. — Пусть будет по-твоему. Пока.

— Двуногий, — голос Фырка был настороженным, — мне очень не нравится это «пока». От него воняет неприятностями, как от тухлой рыбы. Этот тип что-то задумал, помяни моё слово.

— Мне тоже не нравится. Но сейчас не время для…

Телефон в кармане халата завибрировал. Резко, требовательно, настойчиво — экстренный вызов, не обычное сообщение и не напоминание о чьём-то дне рождения.

Я вытащил его и посмотрел на экран.

«Код Синий. Диагностический центр. Палата № 1. Загорская И. В.»

Код Синий. Два слова, от которых у любого врача начинает быстрее биться сердце. Остановка сердца или дыхания. Реанимация. Смерть, которая стучится в дверь и ждёт, когда ей откроют.

Инга. Скрипачка. Та самая девушка, которой мы вчера спасли руку и карьеру.

— Что? — Серебряный заметил моё изменившееся выражение. У менталистов, надо отдать им должное, отличная наблюдательность. Профессиональная деформация, наверное.

— Экстренный вызов. Моя пациентка, та, которую мы оперировали вчера.

Я развернулся к Шпаку и ткнул пальцем ему в грудь. Жест невежливый, почти оскорбительный, но мне было абсолютно плевать на этикет и дипломатию.

— Не сметь забирать Орлова. Слышишь меня? Если я вернусь, и его здесь не будет — я вас из-под земли достану. Обоих. Со всеми вашими корочками, связями и ментальными штучками. Ты меня понял?

Шпак хотел что-то ответить — наверняка что-то язвительное и остроумное — но я уже бежал по коридору, и его слова растворились в стуке моих ботинок по кафельному полу.