Она подошла к окну, отодвинула штору и уставилась на больничный двор с видом человека, созерцающего конец цивилизации.

— Один пациент. Один! И тот уже прооперирован. Лежит, выздоравливает, никакой диагностической загадки. Я сюда деградировать приехала! Мозги в кисель превращать от безделья…

Тарасов прислонился к дверному косяку и мрачно кивнул.

— Руки чешутся, а резать не кого. Если так пойдёт и дальше, я плюну на всё и вернусь в Саратовскую городскую. Там хотя бы аппендициты есть. Грыжи. Что-нибудь, чем можно заняться, а не сидеть и в потолок плевать.

Коровин прервал свою байку и посмотрел на вошедших с выражением человека, которому в чай плюнули.

— О, явились, голубчики. А мы тут как раз обсуждали, как хорошо без вас было.

— Захар Петрович, — Зиновьева даже не обернулась, продолжая сверлить взглядом окно, — я вас безмерно уважаю, но если вы сейчас начнете свои нравоучения про «молодёжь нынче пошла», я за себя не ручаюсь.

— Да куда тебе за себя ручаться, милая, ты ж и скальпель-то толком в руках не держала, всё больше по книжкам да по теориям.

Зиновьева резко развернулась, её глаза опасно сузились.

— Я, между прочим, закончила столичную академию с отличием и…

— И что? — Коровин невозмутимо отхлебнул чая. — Диплом у тебя красивый, спору нет. В рамочку повесить — самое то. А вот чтобы в человека руками залезть и понять, что там не так, — для этого, деточка, диплом не нужен. Для этого опыт нужен. Чутьё. Ну и немножко — вот тут.

Он постучал себя по груди, в районе сердца.

— У меня этого «тут» больше, чем во всей вашей провинциальной богадельне вместе взятой, — процедила Зиновьева, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

Семён почувствовал, что должен вмешаться. Не потому, что ему хотелось лезть в чужую ссору, а потому, что молчать было бы… трусливо, наверное. Он теперь часть команды. Команда Разумовского. И эту команду нужно защищать.

— Мы только открылись, — сказал он, и его собственный голос показался ему удивительно твёрдым. — Центр работает меньше недели. Слава о нём ещё разойдётся. Сложные случаи сами начнут к нам стекаться, когда люди узнают, что мы можем.

Зиновьева посмотрела на него так, будто впервые заметила его присутствие.

— О, Величко заговорил. Герой дня, спаситель бабушек. Скажи мне, герой, а что ты будешь делать, когда сложные случаи закончатся? Когда окажется, что ваш Разумовский — просто талантливый везунчик, которому пару раз повезло угадать?

Семён почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Илья не везунчик. Он…

— Гений, да-да, я слышала. Все только об этом и твердят. Гений, гений, гений. — Зиновьева закатила глаза. — Знаешь, сколько «гениев» я видела за свою карьеру? И знаешь, где они все сейчас? Половина спилась, половина сидит в каких-нибудь дырах и принимает бабок с давлением.

— Александра Викторовна, — голос Ордынской прозвучал тихо, но в нём была та особая нотка, от которой Семёну стало не по себе. — Может, хватит?

Зиновьева осеклась. Что-то в тоне Ордынской заставило её захлопнуть рот и посмотреть на молодую целительницу с неожиданной настороженностью.

— Я просто констатирую факты, — буркнула она, отводя взгляд.

— Вы констатируете своё плохое настроение, — Ордынская поднялась с дивана, и её движения были плавными, почти кошачьими. — Вам скучно. Вы привыкли к другому ритму. Я понимаю. Но это не повод оскорблять людей, которые…

— Да господи боже мой! — Зиновьева всплеснула руками. — Да не оскорбляю я никого! Я просто говорю, что если ничего не случится в ближайший час, я умру со скуки! Буквально умру! Лягу вот тут, на этот ваш дурацкий диван, и испущу дух от тоски и безделья!

Тарасов хмыкнул.

— Ну, хоть какой-то пациент будет.

И в этот момент над дверью ординаторской взвыла сирена.

Красный маячок замигал, заливая комнату тревожным светом. Звук был пронзительным, режущим уши — тот самый звук, который вбивается в подкорку каждого медика и означает только одно: где-то умирает человек.

Все замерли.

— Накаркала, — Коровин поднялся с дивана с неожиданной для его возраста быстротой. — Ну что, довольна, ведьма городская?

Зиновьева побледнела, но ничего не ответила.

На табло над дверью высветился номер: «Палата № 1. Загорская И. В.»

Инга. Скрипачка.

Семён вскочил так резко, что опрокинул свою чашку. Кофе растёкся по столу, но ему было плевать.

— Бегом! — крикнул Тарасов и первым вылетел в коридор.

Они неслись по коридору Диагностического центра и Семён краем глаза видел, как бледнеет лицо Ордынской. Она бежала рядом с ним, и её дыхание становилось всё более рваным, а в глазах появлялся тот самый страх, который он видел на операции.

Они ворвались в палату почти одновременно.

Медсестра — молоденькая девчонка, которую Семён видел раньше на посту — стояла у кровати с выражением абсолютной паники на лице. Её руки тряслись, в одной был зажат шприц, которым она явно не знала, что делать.

— Я не понимаю! — выкрикнула она, увидев вбежавших врачей. — Она была в порядке! Я зашла проверить, а она…

А она билась в конвульсиях.

Инга Загорская лежала на кровати, и её тело содрогалось от мышечных спазмов. Не судороги в привычном понимании — что-то другое. Мышцы сокращались сами по себе, хаотично, без ритма, словно под кожей бежали электрические разряды. Фасцикуляции — это слово всплыло в голове Семёна автоматически, выученное на занятиях по неврологии.

Изо рта Инги шла пена — не обильная, но заметная. Белая, с розоватым оттенком. Гиперсаливация. Её глаза были открыты, и это было страшнее всего — она была в сознании. Смотрела на них, пыталась что-то сказать, но из горла вырывались только хрипы.

Зрачки. Семён наклонился ближе и почувствовал, как холодеет внутри. Зрачки Инги были сужены в точки. Миоз. Булавочные головки вместо нормальных зрачков.

Монитор над кроватью орал, выдавая хаотичную картину: брадикардия, сердце замедляется до сорока ударов, потом резкий скачок — тахикардия, сто двадцать, сто сорок, снова падение…

— Рецидив⁈ — Тарасов уже был у кровати, его руки двигались быстро, проверяя пульс, оттягивая веко. — Мы что-то оставили внутри⁈ Часть опухоли⁈

— Не может быть! — Зиновьева встала с другой стороны, и в её голосе не осталось ни следа от недавнего высокомерия. Чистый профессионализм, холодный и острый. — Я сама ассистировала, мы всё вычистили! Разумовский проверял трижды! Это что-то другое!

Семён бросился к Инге, схватил её за плечи, пытаясь удержать, чтобы она не повредила прооперированную руку. Мышцы под его ладонями дёргались и перекатывались, как живые змеи под кожей.

— Инга! — он наклонился к её лицу. — Инга, вы меня слышите⁈

Её губы шевельнулись. Сквозь пену и хрипы прорвалось что-то похожее на слова:

— Н-не… могу… остановить…

— Диазепам! — скомандовал Тарасов медсестре. — Десять миллиграмм, внутривенно, быстро!

Девчонка метнулась к шкафу с препаратами, чуть не споткнувшись о собственные ноги.

— Это не эпилепсия, — Зиновьева нахмурилась, глядя на монитор. — Посмотри на картину. Фасцикуляции, миоз, гиперсаливация, брадикардия… Это больше похоже на…

Она осеклась.

— На что? — Тарасов посмотрел на неё. — Договаривай!

— На холинергический криз. Отравление ингибиторами холинэстеразы. Но откуда⁈ Она лежит в палате, под наблюдением!

Медсестра вколола диазепам. Все замерли, глядя на монитор.

Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Мышечные спазмы чуть ослабли, но не прекратились. Сердечный ритм продолжал скакать, как сумасшедший.

— Не работает, — Коровин стоял у двери, и его лицо было мрачным. — Точнее, работает, но не так, как должно. Это не судороги. Это что-то с нервами.

Ордынская замерла у стены, прижав руки к груди. Семён видел, как она смотрит на бьющуюся в конвульсиях Ингу, и понимал, о чём она думает.

Она могла бы помочь. Могла бы взять контроль над этими мышцами, остановить спазмы, успокоить сердце. Но после вчерашнего…