Серебряный несколько секунд молчал, разглядывая меня своими ледяными глазами. Потом еле заметно кивнул, будто я прошёл какой-то тест.

— Архивариус, — произнёс он.

Одно слово. Как будто оно ничего не значило, но интонация, с которой его произнес менталист заставила меня напрячься.

— Архивариус? — переспросил я.

— Да, — кивнул Серебярный. — Не слышал про него?

— Нет, — качнул головой я.

— О нем писали газеты не так давно. Все думали, что он мёртв. Или в бегах.

— Все так думали, — Шпак прислонился к стене, засунув руки в карманы. Его обычная язвительность куда-то делась, уступив место чему-то похожему на профессиональную серьёзность. — В том-то и проблема. Архивариус — это не человек в привычном смысле. Это… концепция. Идея. Методология. Конечно, персона за этой кличкой кроется, но суть…

Серебряный поднял руку, останавливая поток красноречия своего коллеги.

— Позволь, я объясню, — его голос был ровным, лишённым эмоций, как зачитываемый вслух протокол. — Архивариус — менталист-отступник. Один из сильнейших, каких я встречал за свою карьеру. Его специализация — создание ментальных конструктов. Переписывание личности. Он может взять человека и превратить его в… — Серебряный помедлил, подбирая слово, — … в инструмент. В куклу с заданной программой, которая выглядит как человек, говорит как человек, но внутри — пустота и набор инструкций.

— То, что мы видели в палате, — добавил Шпак, — классический почерк. Идеальное физическое восстановление, потому что телу больше не нужно тратить ресурсы на такую ерунду, как личность, эмоции, память. Всё это заменено конструктом. Программой, которая имитирует поведение, но не является им.

Я вспомнил пустые глаза Сергея Петровича в тот момент, когда Шпак нанёс свой ментальный удар. Вспомнил эту жуткую секунду перезагрузки.

— Как вы поняли, что это он? — спросил я. — Почему Архивариус?

Серебряный чуть склонил голову набок.

— Я просканировал этого пациента ещё до твоего прихода, Илья. Глубоко. Очень глубоко. На поверхности — всё чисто. Счастливый выздоравливающий человек. Но там, на самом дне, под всеми этими слоями фальшивого благополучия… — он сделал паузу. — Водяной знак. Подпись мастера. След, который Архивариус оставляет на всех своих работах. То ли из тщеславия, то ли как страховка — я до сих пор не понимаю.

— Он всегда подписывал свои работы, — подтвердил Шпак. — Мы этот почерк изучали годами, ещё когда охотились на его сеть. Спутать невозможно.

Я потёр переносицу. Голова начинала болеть от обилия информации, которую нужно было переварить.

— Ладно. Допустим, Архивариус. Допустим, он превратил Орлова в… в это. Но зачем? Какой смысл? — я посмотрел на менталистов. — Орлов — обычный человек. Бывший инженер, а последние годы — пенсионер с проблемой алкоголя. Не политик, не военный, не носитель государственных тайн. Зачем Архивариусу тратить на него такие ресурсы?

Фырк, который всё это время сидел у меня на плече, тихо, почти неслышно, произнёс у меня в голове:

— Может, дело не в старике, двуногий. Может, дело в том, к кому он ближе всего.

Я замер.

Серебряный смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. И в этом взгляде было что-то, от чего мне стало не по себе. Не угроза — скорее, сочувствие. Холодное, отстранённое, но всё же сочувствие.

— Думаю, ты и сам уже догадался, Илья, — произнёс он негромко. — Орлов — это не цель. Это средство доставки. Почтовый голубь, если угодно.

Пазл сложился в голове с неприятным щелчком.

Орлов — отец Вероники.

Вероника — моя… кто? Невеста? Любимая женщина? Человек, ради которого я готов на многое?

А я — человек, который за последний год успел насолить слишком многим. Который лечил дочь Императора. Который создавал антидот от «стекляшки». Который раз за разом вставал на пути у тех, кто хотел бы видеть этот мир совсем другим.

— Он хочет выйти на меня, — сказал я. Это был не вопрос.

Серебряный медленно кивнул.

— Орлов — это приманка. Крючок, на который тебя хотят поймать. И, судя по тому, что мы видели, — крючок уже заглочен.

Тишина повисла в коридоре, тяжёлая и липкая, как предгрозовой воздух.

— Что теперь? — спросил я наконец.

Шпак переглянулся с Серебряным.

— Теперь, — сказал Серебряный, — нам нужно обсудить. Подробно. О том, что ты знаешь, чего не знаешь, и о том, как мы будем вытаскивать тебя из этой ловушки, пока она не захлопнулась окончательно.

Он сделал паузу.

— Потому что если Архивариус вернулся и нацелился на тебя, Илья, — это значит, что проблемы только начинаются.

Ординаторская Диагностического центра пахла свежим кофе из недавно установленной кофемашины. Семён Величко сидел в мягком кресле у окна, грел руки о керамическую чашку и думал о том, как странно иногда складывается жизнь.

Ещё полгода назад он был обычным ординатором, «Пончиком», которого гоняли за бумажками и не подпускали к серьёзным случаям. А теперь сидит в собственном кабинете — ну, почти собственном, общем, но всё же — в новеньком Диагностическом центре, пьёт приличный кофе и может с полным правом называть себя членом команды Разумовского.

Команды, которая за последние сутки провернула три невозможные операции подряд.

Семён покосился на свою правую руку. Она всё ещё немного ныла — отголосок тех безумных минут, когда он держал аорту умирающей женщины голыми пальцами, не давая ей истечь кровью. Мышцы запомнили это напряжение и, кажется, ещё не до конца поверили, что можно расслабиться.

— … а я ему и говорю: «Мил человек, ты мне зубы не заговаривай. Я тридцать лет на скорой оттрубил, я по запаху чую, когда пациент врёт про свои болячки». А он мне, представляешь, отвечает…

Голос Захара Коровина был густым, с хрипотцой заядлого курильщика, хотя старик бросил эту привычку лет десять назад, и разливался по ординаторской, заполняя её уютным бормотанием. Коровин сидел на диване, закинув ногу на ногу, и травил очередную байку из своей бесконечной коллекции.

Напротив него, подобрав под себя ноги, устроилась Елена Ордынская. Она уже пришла в себя и теперь слушала старика с лёгкой улыбкой на бледном лице, и Семён с удовольствием отметил, что выглядит она сегодня гораздо лучше, чем вчера. Щёки порозовели, тени под глазами стали не такими глубокими, а взгляд утратил ту пугающую пустоту, которая появилась после истории с Загорской.

Биокинез, оказывается, высасывает из человека не только силы, но и что-то ещё. Что-то важное, что сложно определить словами. Семён видел, как Ордынская это делает, и до сих пор не мог решить — восхищаться этим или ужасаться.

— … и что ты думаешь? — Коровин хлопнул себя по колену. — Оказалось, он три дня назад проглотил обручальное кольцо! Жены! Потому что она его застукала с соседкой и хотела развестись! Решил, значит, что если кольца нет — то и брака нет!

Ордынская тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

— И что с ним стало?

— А что с ним станет? Прооперировали, кольцо достали. Жена его всё равно выгнала, но уже с кольцом. Справедливость, так сказать, восторжествовала.

Семён улыбнулся в свою чашку. Коровин обладал редким даром — он умел разряжать атмосферу одним своим присутствием. Рядом с ним даже самые напряжённые ситуации как-то сглаживались, становились выносимыми.

Хорошо тут, подумал Семён. Спокойно. Как в центре урагана, когда вокруг всё бушует, а ты сидишь в тишине и знаешь, что рано или поздно буря вернётся, но пока — пока можно просто дышать.

Дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, будто в неё врезался грузовик.

Александра Зиновьева влетела в комнату, как королева, вынужденная посетить хлев для простолюдинов. За ней, чуть более сдержанно, вошёл Глеб Тарасов. На лице выражение человека, которому не дали кого-нибудь порезать уже целых двенадцать часов.

— Ну и? — Зиновьева обвела ординаторскую взглядом, в котором читалось примерно столько же энтузиазма, сколько у кошки, которую заставили купаться. — И это ваш хвалёный Центр? Революция в диагностике? Прорыв медицинской мысли?