Она кивнула, но я видел, как в её глазах мелькнул другой страх — глубже, личнее.

— Илья… — её голос дрогнул. — А я? Во мне тоже… Архивариус и меня…

Я притянул её к себе, обнял крепко, чувствуя, как она дрожит.

— Серебряный сказал, что твоя закладка была другой, — сказал я тихо. — Не такой, как у отца. Она влияла на эмоции, на восприятие, но не давала контроля. И она уже неактивна. Ты в безопасности.

— Ты уверен? — она подняла на меня глаза, и в них плескался страх маленькой девочки, которая боится монстра под кроватью. — А если он снова… если он попробует…

— Не попрбует. Ты под моей защитой, — сказал я просто, без пафоса, как констатацию факта.

Она смотрела на меня долго, и я видел, как страх в её глазах постепенно уступает место той самой стали, которая делала её лучшей в фельдшерском отделении, которая позволяла ей сохранять хладнокровие, когда вокруг царил хаос.

— Я должна продолжать играть роль, — сказала она, и её голос больше не дрожал. — Убитая горем дочь, которая не знает, что случилось с отцом.

— Именно. Можешь плакать, можешь кричать, можешь обвинять кого угодно в чём угодно — но никому ни слова о том, что я тебе рассказал. Даже Шаповалову. Даже Кобрук. Никому.

Она смотрела на меня долго, очень долго, а потом вдруг обняла меня так крепко, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, — прошептала она мне в плечо. — Спасибо, что нашёл его. Спасибо, что сказал мне правду.

— Я обещал, что верну твоего отца, — ответил я, обнимая её в ответ. — И я сдержу это обещание.

Когда я вышел из палаты, оставив Веронику приводить себя в порядок перед возвращением к «роли», на душе у меня стало немного легче. Один фронт был закрыт, один тыл — прикрыт. Теперь оставался второй фронт, и имя ему было Денис Грач.

Я направился в кафе, но оно оказалось пустым — только уборщица протирала столы и ворчала что-то себе под нос о «всяких, которые мусорят и не убирают за собой». Гора яблочных огрызков, которую я видел час назад, исчезла, и вместе с ней исчез её создатель.

— Может, он свалил? — предположил Фырк с надеждой в голосе. — Понял, что его раскусили, и удрал?

— Не похоже на него. Он не из тех, кто сдаётся.

Я прошёл через переход в новый корпус, проверил кабинет-подсобку — пусто, — и уже начал думать, что Фырк прав и Грач действительно сбежал, когда увидел его.

Он сидел в холле Диагностического центра, на одном из тех модных диванов, которые поставили здесь для посетителей. Сгорбился, спрятал лицо в ладонях, и вся его поза выражала такое отчаяние, такую безнадёжность, что на секунду — всего на одну секунду — я почувствовал что-то похожее на жалость.

Рядом с ним на диване лежало надкусанное яблоко.

Я подошёл и остановился в двух шагах от него, и он, должно быть, услышал мои шаги, потому что поднял голову. Его глаза были красными и воспалёнными, как у человека, который не спал несколько суток, а может, плакал, хотя представить Грача плачущим было почти невозможно.

— Что тебе ещё надо? — спросил он, и его голос был хриплым и надломленным. — Ты победил, Разумовский. Радуйся.

Я не ответил. Вместо этого я сел рядом с ним на диван — спокойно, неторопливо, как лекарь садится рядом с пациентом, которому собирается сообщить неприятный диагноз.

— Здравствуй, Денис, — сказал я, и мой голос был ровным и лишённым эмоций. — Ты болен. И я знаю чем.