Ордынская сжала пальцы.

И сердце в груди пациента сократилось.

Я видел это своими глазами. Видел, как дряблая, мёртвая мышца вдруг дрогнула, сжалась, вытолкнула из себя остатки крови. Потом расслабилась.

Ордынская разжала пальцы.

Сердце расслабилось тоже.

Она снова сжала — сердце снова сократилось.

Тук.

Тук.

Тук.

Она качала его. Своей волей, своей силой, своей… магией. Качала, как кукловод дёргает за нити марионетки.

— Ох ты ж ни хрена ж себе, — прошептал кто-то за моей спиной.

На мониторе появились пики. Неровные, странные — не похожие на нормальный синусовый ритм — но пики. Сердце билось. Кровь пошла по сосудам. Давление на мониторе дрогнуло, начало расти.

— Двуногий, — голос Фырка был потрясённым. — Она… она не целитель. Она биокинетик. Она управляет плотью напрямую!

Я смотрел на Ордынскую.

Её лицо было бледным, почти серым. Пот выступил на лбу, стекал по вискам. Губы беззвучно шевелились — она считала ритм. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Сколько она сможет так держать? Минуту? Пять? Десять?

Неважно.

Она дала мне шанс. Шанс, которого не было секунду назад.

— Шьём! — я схватил иглодержатель. — Быстро, пока она держит! Глеб, отсос! Зиновьева, нитки! Живо, живо, живо!

Я нырнул руками в грудную клетку.

Свищ был там — чёрная дыра в стенке аорты, из которой сочилась кровь. Теперь, когда сердце работало хоть как-то, давление стабилизировалось и кровотечение немного уменьшилось.

Немного, но достаточно, чтобы я мог видеть.

— Зажим на аорту! — я протянул руку. — Выше дефекта!

Тарасов подал инструмент. Я завёл его за сосуд — осторожно, миллиметр за миллиметром — и сомкнул челюсти. Аорта оказалась пережата. Кровоток через свищ прекратился.

— Теперь ниже!

Второй зажим. Сложнее — ткани там были совсем рыхлыми — но я справился.

— Есть! Поле сухое!

Теперь я видел свищ во всей его уродливой красе. Рваные края, воспалённые ткани, некроз по периферии. Синтетический протез, который три года назад спас этому человеку жизнь, теперь его убивал, прорастая в пищевод, создавая мост для инфекции и крови.

— Иссекаем некроз, — я взял ножницы. — Освежаем края. Потом шьём.

Работа была адской. Ткани рвались, кровоточили, не хотели держать швы. Я накладывал стежок, он прорезывался. Накладывал снова — прорезывался снова. Использовал прокладки из тефлона — чуть лучше, но всё равно ненадёжно.

— Давление падает, — голос анестезиолога был напряжённым. — Шестьдесят на сорок.

— Лейте плазму!

— Уже лью! Запасы заканчиваются!

— Тогда найдите ещё!

Я шил. Стежок за стежком, миллиметр за миллиметром. Закрывая дыру, через которую утекала жизнь. Зиновьева подавала нитки, Тарасов держал поле, отсасывал кровь, помогал чем мог.

А за моей спиной Ордынская продолжала качать сердце.

Я слышал её дыхание — тяжёлое, хриплое. Видел краем глаза, как она покачнулась, как Тарасов машинально протянул руку, чтобы поддержать, но она отшатнулась, потому что нельзя нарушать стерильность, и устояла сама.

Сколько ещё она продержится? Пять минут? Три? Одну?

— Последний шов, — я затянул узел. — Проверяю герметичность. Снимаем зажим!

Тарасов отпустил дистальный зажим. Кровь хлынула в аорту, заполняя её.

Я смотрел на шов.

Он держал.

— Проксимальный!

Второй зажим открылся. Полное давление в аорте. Шов напрягся, вздулся…

И выдержал.

— Сухо! — Тарасов не скрывал облегчения. — Мастер Разумовский, сухо! Ты сделал это!

— Пока нет, — я отступил от стола. — Ордынская. Можешь отпустить?

Она не ответила.

Её глаза были закрыты, лицо — белое как мел. Пот лил с неё ручьём, халат промок насквозь. Она всё ещё держала руки поднятыми, всё ещё качала чужое сердце своей волей.

— Ордынская! Слышишь меня? Можно отпускать!

Она открыла глаза. Посмотрела на меня мутным, невидящим взглядом.

— Я… — её голос был еле слышен. — Я не знаю как…

— Просто убери руки. Медленно. Дай сердцу работать самому.

Она попыталась. Её пальцы дрогнули, начали опускаться…

На мониторе ритм сбился. Зачастил, стал хаотичным.

— Фибрилляция! — крикнул анестезиолог. — Дефибриллятор!

— Нет! — я остановил его. — Ордынская, держи ритм! Не отпускай резко! Плавно, понимаешь? Как будто передаёшь ребёнка из рук в руки, осторожно!

Она закусила губу. Её лицо исказилось от напряжения. Но она услышала. Поняла.

Медленно… очень медленно… она начала отпускать контроль.

Тук-тук. Тук… тук. Тук…

Сердце Вересова дрогнуло. Сбилось. А потом — нашло свой ритм.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Синусовый. Слабый, но синусовый. Своё собственное сердцебиение, не навязанное чужой волей.

Ордынская уронила руки.

И упала.

Я едва успел подхватить её маленькую, лёгкую, обмякшую. Она была без сознания, но дышала. Просто выгорела. Отдала всё, что имела.

— Унесите её, — я передал безвольное тело подбежавшей медсестре. — В палату, под наблюдение. Глюкоза внутривенно, покой.

— А пациент?..

Я посмотрел на Вересова.

Он дышал. Сам. Его сердце билось. Само. На мониторе — стабильный ритм, давление — восемьдесят на пятьдесят, но растёт.

— Пациент будет жить, — сказал я. — Зашиваем грудную клетку. Дренажи, антибиотики, интенсивная терапия. Но он будет жить.

Тарасов посмотрел на дверь, за которой скрылась Ордынская.

— Что это было? — спросил он тихо. — Эта девочка… что она сделала?

Я не ответил.

Потому что я и сам не до конца понимал.

Биокинез. Прямое управление живой тканью. Редчайший дар, о котором я только слышал, но никогда не видел вживую. Способность заставить чужое тело делать то, что ты хочешь — сокращать мышцы, качать кровь, бить сердцем.

Некоторые называли это некромантией. Другие — чудом.

Я называл это нашим спасением.

— Потом, — сказал я Тарасову. — Всё потом. Сейчас — работаем.

Семён не чувствовал руки.

Прошло… сколько? Десять минут? Пятнадцать? Он потерял счёт времени. Знал только, что его кулак всё ещё сжимает аорту, прижимая её к позвоночнику умирающей женщины. И что он не может разжать пальцы, даже если захочет.

Мышцы предплечья превратились в камень. Боль адская, выворачивающая пришла и ушла, уступив место тупому онемению. От плеча до кончиков пальцев — ничего. Как будто рука принадлежит кому-то другому.

— Держишься, сынок? — Коровин вытер ему лоб марлей. Старик всё ещё стоял напротив, всё ещё держал ранорасширители. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым, как у человека, который много раз видел смерть и научился с ней договариваться.

— Держусь, — голос Семёна был хриплым. — Сколько ещё?

— Хирурга вызвали. Сказали, едет.

— Едет? Откуда едет? С Луны⁈

— С дежурства. Ахметов, сосудистый. Говорят, лучший в городе.

Ахметов. Семён помнил это имя. Помнил того высокомерного хирурга, с которым спорил на конференции месяц назад. Помнил его снисходительный тон, его презрительный взгляд на «молодняк, который лезет не в своё дело».

«Ирония», — подумал он. — «Сейчас этот молодняк держит аорту голой рукой, пока лучший хирург города едет с дежурства. Прямо как Илья когда-то».

Его-то пример и подтолкнул Семена к действиям.

— Давление? — спросил он анестезиолога.

— Семьдесят на пятьдесят. Стабильно. Переливание идёт.

— Хорошо.

Хорошо. Относительно хорошо. Бабушка ещё жива, а это уже больше, чем можно было надеяться. Но как долго это продлится?

«Пока ты держишь», — ответил внутренний голос. — «Как только отпустишь — всё».

Семён стиснул зубы.

Он не отпустит. Не имеет права отпустить. Даже если рука отомрёт и её придётся ампутировать — он не отпустит. Эта женщина доверилась ему. Пришла в приёмный покой с болью в спине, думая, что это радикулит. А он увидел то, чего не увидели другие. И теперь её жизнь — буквально — в его руках.