Несколько секунд он молчал. Просто стоял и смотрел на меня, и я видел, как напряжение последних дней. Страх перед расследованием, ожидание неминуемой расплаты, всё это стекает с него, как грязная вода из ванны. На смену приходило облегчение — такое глубокое, такое полное, что у него, кажется, даже плечи опустились на пару сантиметров.

— Илья… — начал он, и голос его предательски дрогнул.

— Не надо, — я поднял руку. — Не надо благодарностей, торжественных речей и клятв в вечной преданности. Ты сделал то, что должен был сделать лекарь — спас жизнь, когда это было в твоих силах. Я сделал то, что должен был сделать руководитель — прикрыл своего человека от несправедливого обвинения. Всё просто, логично и никакого героизма.

Он кивнул, сглотнул. В его глазах определённо блеснуло что-то влажное, но он быстро отвернулся, делая вид, что изучает показания кардиомонитора — мол, очень интересная там синусоида, прямо глаз не оторвать.

— Но какое право он вообще имел лезть? — спросил Семён через несколько секунд, явно пытаясь перевести разговор на менее эмоциональную тему. — Грач аудитор Диагностического центра, а это — больница. Разные учреждения, разное подчинение, разные начальники. Как он вообще мог затеять всю эту историю?

— Формально любой гражданин Империи имеет право заявить о нарушении законодательства, — я отошёл к окну, глядя на больничный двор, где санитары грузили какие-то коробки в служебный фургон. — Растрата государственных средств, например. Для этого не нужны полномочия, должность или специальная бумажка с гербовой печатью. Достаточно написать заявление, приложить доказательства и подать куда следует.

— И Грач…

— Грач использовал это право как оружие. Он пришёл сюда не проверять качество лечения и не ловить нерадивых лекарей. Он пришёл искать ошибки — любые ошибки, за которые можно зацепиться. Любой промах, который можно раздуть до размеров катастрофы. Отсутствие страховки у Настасьи Андреевны было для него подарком небес — готовое дело, которое можно раскрутить без особых усилий.

Семён нахмурился, переваривая услышанное.

— Но зачем? Зачем ему это нужно? Какое ему дело до нашей больницы, до меня?

— А ты не догадываешься?

Он покачал головой.

Я вздохнул. Объяснять чужие семейные драмы — занятие неблагодарное и утомительное. Но Семён имел право знать, за что именно его пытались уничтожить.

— Грач искал ошибку, Семён, а не истину. Он ходил по отделениям, искал тех пациентов которыми занималась команда, вынюхивал, листал истории болезней — но читал их не как лекарь, который ищет пропущенный диагноз. Он читал их как охотник, который выслеживает добычу. Искал только то, что поможет уничтожить.

— Уничтожить кого?

— Меня. Тебя. Любого, кто связан с его отцом.

Семён вздрогнул так, будто я ударил его током.

— С Шаповаловым? При чём тут Игорь Степанович?

— При всём, Семён. При всём.

Я повернулся к нему, отойдя от окна.

— Грач ненавидит своего отца. Ненавидит давно, глубоко, той особенной ненавистью, которая бывает только между близкими людьми. Считает, что отец его бросил, что предпочёл работу и учеников родному сыну, что никогда его не любил и не ценил. И теперь он мстит — единственным способом, который знает. Удар по тебе — это удар по Шаповалову. По его методам воспитания, по его вере в молодых врачей, по самой идее, что ради спасения жизни иногда можно и нужно нарушить протокол.

Семён молчал, переваривая услышанное. На его лице отражалась сложная работа мысли — недоумение сменялось пониманием, понимание — отвращением.

— Какой мерзкий тип, — сказал он наконец. — Использовать больных людей как инструмент для семейных разборок. Превращать чужие жизни в патроны для своей личной войны. Это же просто…

— Это болезнь, — сказал я тихо, почти про себя.

— Что?

— Ничего. Забудь, — я тряхнул головой, отгоняя мысли, которыми пока не был готов делиться. — Главное ты понял. Грач — не твоя проблема. Больше не твоя. Финансовый вопрос закрыт, обвинение рассыпалось, и ты можешь спокойно работать дальше. Кстати, о работе — у Настасьи Андреевны впереди долгое восстановление, и кто-то должен следить за её назначениями, корректировать дозы тироксина, контролировать биохимию…

— Я, — сказал Семён, выпрямляясь. — Я за неё отвечаю. Я её прооперировал — значит, я за неё и в ответе.

— Вот это правильный подход. Иди, работай.

Он направился к двери, но у самого порога остановился и обернулся.

— Спасибо, Илья.

Просто, без пафоса, без красивых слов и торжественных интонаций. Именно поэтому это прозвучало так искренне.

Я кивнул. Он вышел.

— Хороший щенок, — прокомментировал Фырк, когда дверь закрылась. — Растёт на глазах. Глядишь, через пару лет из него выйдет приличный лекарь.

— Выйдет, — согласился я. — Если не сожрут раньше.

— Это ты про Грача?

— И про него тоже. И про всех остальных, кто считает, что молодые лекари существуют для того, чтобы их использовать и выбрасывать.

— Философствуешь, двуногий?

— Размышляю. Это разные вещи.

— Да-да, конечно. Размышляешь. А пока ты размышляешь, может, расскажешь мне, что ты там надумал про Грача? Ты сказал «болезнь». Ты реально думаешь, что он болен?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Думаю. Но мне нужно больше информации. Нужно поговорить с Шаповаловым, расспросить его о детстве Дениса. Если мои подозрения верны…

— Если твои подозрения верны — что тогда? Будешь его лечить? Человека, который только что пытался уничтожить твоего ученика?

Я не ответил. Потому что не знал ответа.

Кабинет Игоря Степановича Шаповалова располагался в хирургическом корпусе. Моем, можно сказать, родном корпусе.

Дверь была приоткрыта, и из-за неё доносился негромкий голос — Шаповалов с кем-то разговаривал по телефону, и, судя по интонациям, разговор был не из приятных.

Я остановился у порога, прислонившись плечом к стене. Подслушивать нехорошо, но и врываться посреди чужой беседы — ещё хуже.

— … да, Марья Сергеевна, я всё прекрасно понимаю. Нет, сегодня никак не получится, у меня две плановые операции после обеда, одна из них достаточно сложная, с непредсказуемым временем… Да, я помню про отчёт. Да, и про совещание тоже помню. Нет, я не забыл. Завтра? Завтра попробуем, если ничего экстренного не прилетит. Вы же знаете, как это бывает в хирургии — планируешь одно, а жизнь подкидывает совсем другое… Хорошо. Да. До связи.

Щелчок. Тишина. А потом тяжёлый, надсадный вздох, который вырывается у человека, когда он думает, что его никто не слышит.

Я выждал пару секунд и постучал по дверному косяку.

— Игорь Степанович? Можно на минуту?

Шаповалов поднял голову от бумаг, разбросанных по столу в живописном беспорядке. Его лицо… я видел это лицо много раз — сосредоточенным над операционным столом, суровым на утренних планёрках, довольным после успешных операций и мрачным после неудачных. Но таким усталым… Пожалуй никогда. Даже когда его судили, а жена и младший сын едва выкарабкались.

Морщины на лбу стали глубже, чем я помнил. Тёмные круги под глазами — признак хронического недосыпа или чего-то более серьёзного. Седина на висках расползлась дальше, захватывая уже почти всю голову. Уголки губ опущены, и от этого всё лицо приобрело выражение хронической печали.

Заведующий хирургией сегодня он выглядел на все семьдесят, и это было не преувеличение.

— Илья? — он чуть выпрямился в кресле, и на его лице мелькнуло что-то похожее на оживление. — Заходи, конечно. Что-то случилось? Ты теперь редко заглядываешь просто так.

Я вошёл и прикрыл за собой дверь. Кабинет был небольшим, но обжитым — книжные полки вдоль стен, заставленные медицинскими справочниками, монографиями и толстыми папками с какими-то документами. Потёртое кожаное кресло за массивным столом, который, судя по царапинам и пятнам, помнил ещё времена «царя Гороха». Несколько фотографий в рамках на подоконнике — я невольно скользнул по ним взглядом.