— Мне нужна их помощь. По поводу отца Вероники.

— Они справятся, двуногий. Если ты их найдешь.

— Знаю. Но другого выхода не вижу. Будем звонить

Фырк хмыкнул, но промолчал.

Я почти дошёл до старого корпуса, когда на меня налетел Семён.

Выскочил из-за угла, как чёрт из табакерки, и врезался мне в грудь. Его руки вцепились в мой халат, глаза были безумными, лицо — белым как мел.

— Илья!!!

— Семён⁈ Что…

— Это правда⁈ — его голос срывался, прыгал от шёпота к крику. — Про Настасью Андреевну⁈ Она правда бездомная⁈ У неё нет страховки⁈

— Семён, успокойся…

— Я преступник⁈ Меня посадят⁈ Я подставил вас⁈ Подставил Анну Витальевну⁈ Ахметова…

Он трясся, как осиновый лист на ветру. Руки дрожали так сильно, что он едва держался за мой халат. На лбу выступил пот, губы побелели.

Паническая атака. Классическая, как по учебнику.

— Семён! — я схватил его за плечи, крепко, почти больно. — Стоп! Заткнись и дыши!

Он попытался что-то сказать, но я не дал.

— Дыши, я сказал! Вдох — на четыре счёта. Выдох — на четыре счёта. Давай!

Он послушался. Скорее от шока, чем от понимания. Глубокий вдох, дрожащий выдох. Ещё раз. И ещё.

Через минуту тряска немного утихла. Глаза всё ещё были безумными, но хотя бы сфокусировались.

— Кто тебе сказал? — спросил я.

— Грач, — его голос был сиплым, надломленным. — Он… он встретил меня у реанимации. Сказал, что я преступник. Что из-за меня уволят Анну Витальевну. Что закроют Центр. Что вы… что вы все пострадаете из-за меня.

Сука.

Грач, паскудная мразь. Он не стал ждать и стал играть по правилам. Пошёл прямо к Семёну и вылил на него ведро помоев, зная, что парень не справится.

— Что ещё он сказал?

— Что я должен уволиться. Добровольно. Написать заявление, признать вину… — Семён сглотнул. — Он сказал, что тогда он не будет подавать рапорт. Что всё останется между нами.

Шантаж. Чистой воды.

— И ты поверил?

— Я… я не знаю… — он снова начал трястись. — Илья, я всё испортил! Я думал, что спасаю её, а на самом деле… на самом деле…

— На самом деле ты спас ей жизнь.

— Но закон…

— К чёрту закон! — я встряхнул его за плечи. — Слушай меня, Семён. Ты сделал то, что должен был сделать. Ты увидел умирающего человека и взял скальпель. Это не преступление — это призвание. Это то, ради чего мы становимся лекарями.

— Но Грач…

— Грач — змея, которая хочет тебя укусить. Но змею можно обезвредить. Можно раздавить ей голову и выдернуть ядовитые зубы, — я посмотрел ему в глаза. — Никто не уволится. Никто не сядет в тюрьму. Я не позволю.

— Как? — в его голосе была такая надежда, такое отчаяние. — Как ты это сделаешь?

— Верь мне. Веришь? И я это сделаю.

Он смотрел на меня — молодой, испуганный, раздавленный. Парень, который несколько дней назад был на вершине мира, а сейчас оказался в самом низу.

Грач знал, куда бить и как его сломать.

Но он не знал одного.

Я не ломаюсь!

— Успокойся, Семён, — сказал я, отпуская его плечи. — Никто не уволится. Пошли за мной.

— Куда?

Я сжал кулаки.

— Надо преподать урок этому любителю яблок. Он заигрался.

Денис Грач перечитывал черновик рапорта уже в третий раз.

Не потому что сомневался в формулировках — они были безупречны. Каждое слово выверено, каждая запятая выстрадана, каждый пункт подкреплён ссылкой на соответствующий параграф Устава Гильдии Целителей. Нет, он перечитывал потому, что ему нравилось, как это звучит. Как отдаётся эхом в голове. Как стук молотка судьи, выносящего приговор.

«…грубое нарушение статьи 47.3 Устава Гильдии Целителей Российской Империи о порядке оказания экстренной хирургической помощи… проведение оперативного вмешательства лицом, не имеющим соответствующей квалификации и допуска… отсутствие документально подтверждённого согласия пациента или его законного представителя… превышение должностных полномочий…»

Денис откинулся на спинку кресла и позволил себе улыбнуться. Он давно разучился улыбаться по-настоящему, но уголки губ всё же дрогнули, приподнялись на пару миллиметров. Этого было более чем достаточно.

Временный кабинет, который ему выделили для работы, оставлял желать лучшего. Бывшая подсобка, наспех переоборудованная в рабочее место.

Финансовая смета лежала рядом с рапортом — отдельная папка. Денис погладил её корешок кончиками пальцев, как музыкант гладит любимый инструмент перед концертом.

Двести тысяч рублей. Двести тысяч, потраченных на бомжиху без страховки и документов, без единого шанса когда-либо вернуть эти деньги в кассу больницы.

Эндопротез — сто двадцать тысяч.

Расходные материалы — тридцать пять

Койко-дни в реанимации — двадцать тысяч и ещё набежит. Работа операционной бригады, анестезиологическое пособие, лабораторные исследования, медикаменты…

Цифры складывались в симфонию. В обвинительное заключение, от которого невозможно отвертеться.

Нецелевое расходование средств государственного медицинского учреждения. Статья 312 Финансового кодекса Империи. До трёх лет исправительных работ с лишением права заниматься медицинской деятельностью. Или штраф в размере потраченной суммы с конфискацией имущества. Или и то, и другое вместе, если судья окажется в плохом настроении.

Денис представил себе лицо Величко, когда тот узнает о приговоре. Представил, как побледнеют его щёки, задрожат губы и в глазах появится тот особенный блеск человека, который понял, что всё кончено. Мечты разбились, карьера, ради которой он так старался, превратилась в пыль.

Приятное зрелище. Очень приятное.

Он не считал себя злодеем. Боже упаси. Злодеи — это те, кто нарушает правила ради собственной выгоды. А он, Денис Грач, правила защищал. Он был санитаром леса, вычищающим гниль сентиментальности из благородного тела медицины.

Он был хирургом, удаляющим опухоль романтизма из здорового организма системы. Он был… да, именно так… он был иммунной системой, которая находит и уничтожает чужеродные элементы.

Кто-то должен был это делать.

Величко. Семён Величко.

При одной мысли об этом имени Денис почувствовал, как сжимаются челюсти.

Он видел таких, как Величко, сотни раз за свою карьеру. Видел и ненавидел каждого из них.

Восторженные щенки с горящими глазами. Птенцы, которые выпали из гнезда и думают, что умеют летать. Они приходят в медицину «спасать людей». Они верят, что достаточно быть добрым и старательным, и мир станет лучше. Они не понимают, что мир устроен иначе. Что доброта без силы — это слабость. Что старание без ума — это суета. Что благие намерения без расчёта — это путь в ад.

Величко был таким же как этот…. Разумовский! Нужно было показательно уничтожить их обоих. Не из личной неприязни — хотя и она, безусловно, присутствовала, чего уж там скрывать — а в назидание другим. В качестве примера и предупреждения.

Чтобы каждый интерн, каждый ординатор, каждый молодой лекарь в этой чёртовой больнице знал: есть границы, которые нельзя переступать.

Денис потянулся за яблоком, лежавшим на краю стола. Антоновка, зелёная, с лёгким румянцем на боку. Он всегда носил с собой яблоки. Привычка с детства, когда мать… Впрочем, неважно. Не о матери сейчас речь.

Он откусил, медленно прожевал, наслаждаясь хрустом и кисло-сладким вкусом. Сок потёк по подбородку, и Денис машинально вытер его тыльной стороной ладони. Неэлегантно, но кто здесь видит?

А Разумовский…

Илья Разумовский. Гений диагностики. Любимец Шаповалова. Восходящая звезда муромской медицины. Человек, о котором говорят шёпотом, с придыханием, как о каком-нибудь святом или пророке.

Денис откусил ещё кусок яблока, и на этот раз его зубы впились в мякоть с особенной силой. Как будто это была чья-то плоть. Как будто он впивался не в яблоко, а в горло врага.

Чушь. Всё это было чушь.

Денис не верил в гениев. За свою карьеру он повидал достаточно «гениев», чтобы знать им цену. Все они оказывались либо шарлатанами, либо везунчиками, либо просто людьми, которые умели пускать пыль в глаза. Настоящего таланта в мире было мало. Ничтожно мало и уж точно он не водился в провинциальных больницах вроде этой.