Он не предаст это доверие.

Дверь операционной распахнулась с грохотом.

Семён не обернулся, потому что не мог, не рискуя сдвинуть руку, но услышал. Тяжёлые шаги, сердитое дыхание, голос, привыкший командовать:

— Какого чёрта тут происходит⁈ Кто разрешил⁈

Ахметов.

Он ворвался в операционную как ураган в наспех накинутом халате, с красным от гнева лицом. Видимо, его и правда сдёрнули с дежурства или выходного, и он был в бешенстве.

— Мне говорят, какой-то ординатор захватил операционную! — он подлетел к столу, остановился, увидел Семёна. — Ты⁈ Опять ты⁈ Я тебя предупреждал…

Его взгляд упал на рану.

На руку Семёна, по локоть погружённую в живот пациентки.

На сухое относительно сухое операционное поле.

Голос Ахметова оборвался.

— Что… — он сглотнул. — Что ты делаешь?

— Держу аорту, — Семён посмотрел ему в глаза. Не отвёл взгляд, не опустил голову. — Выше разрыва. Пальцами. Уже пятнадцать минут.

— Ты… — Ахметов открыл рот, закрыл, снова открыл. — Это невозможно. Ты не можешь…

— Могу. И держу. Если отпущу — фонтан. Она умрёт за секунды.

Тишина.

Ахметов стоял неподвижно, глядя на руку Семёна, на пациентку, на мониторы. В его глазах что-то менялось. Гнев уступал место… чему? Удивлению? Уважению? Профессиональному интересу?

— Покажи, — сказал он наконец. Голос стал другим. Спокойным и деловым. — Где именно держишь?

— Инфраренальный отдел. Выше бифуркации. Разрыв находится ниже, на два-три сантиметра. Расслоение по всей окружности.

Ахметов наклонился, вглядываясь в рану. Его лицо посерьёзнело.

— Классическое расслоение третьего типа, — пробормотал он. — Ложный канал, разрыв интимы… Ты правильно сделал, что пережал выше. Если бы полез к самому дефекту, порвал бы окончательно.

— Я знаю.

Ахметов поднял на него взгляд.

— Ты ординатор первого года, — это был не вопрос.

— Да.

— И ты сам решил оперировать. Без разрешения. Без старшего хирурга.

— У меня не было выбора. Она умирала. Все были заняты.

— Тебя могут посадить за это. Ты понимаешь?

Семён кивнул. Он понимал. Он понимал это с того момента, как взял в руки скальпель. Но выбора не было тогда, и его нет сейчас.

— Если она умрёт — меня посадят, — сказал он. — Если выживет — может, нет. Я уже оперировал, когда был коллапс с «стекляшкой». Но если бы я ничего не сделал — она умерла бы точно. Я предпочёл рискнуть.

Ахметов смотрел на него долго. Целую вечность, как показалось Семёну.

А потом кивнул.

— Молодец, — сказал он тихо. — Тупой, безрассудный, нарушивший все возможные протоколы, но молодец. Стой так. Не дыши, не шевелись. Я перехватываю.

Он обернулся к медсестре:

— Перчатки! Халат! Живо!

Следующие тридцать секунд слились в вихрь движений. Ахметов мылся — быстро, яростно, с профессионализмом человека, который делал это тысячи раз. Надевал халат, перчатки, маску. Подходил к столу.

— Сосудистые зажимы, — он протянул руку. — Большие. И готовьте протез — размер… — он заглянул в рану, — двадцать миллиметров, думаю, подойдёт.

Медсестра бросилась выполнять.

Ахметов встал напротив Семёна. Их взгляды встретились над телом пациентки.

— Готов? — спросил хирург.

— Да.

— Я введу зажим рядом с твоей рукой. Когда скажу — убираешь. Не раньше и не позже. Понял?

— Понял.

Ахметов начал работать. Его руки двигались уверенно, точно. Руки мастера, который знает своё дело. Он нашёл аорту выше руки Семёна, осторожно обошёл её сосудистым зажимом.

— На счёт три, — его голос был спокойным. — Раз…

Семён приготовился.

— Два…

Сейчас. Сейчас всё решится.

— Три!

Семён рванул руку из раны.

Зажим щёлкнул, смыкаясь на аорте.

Тишина.

Ни фонтана крови. Ни хлещущего потока. Ничего. Сухое поле, закрытый сосуд, стабильные показатели на мониторе.

— Держит, — Ахметов выдохнул. — Твою мать, держит.

Семён отступил от стола.

Его рука висела вдоль тела мёртвая, онемевшая и не чувствующая ничего. Он попытался пошевелить пальцами, они не откликнулись. Попытался согнуть локоть — бесполезно.

— Сядь, — Коровин подхватил его, усадил на табурет в углу операционной. — Сядь, парень. Всё. Ты сделал своё дело.

— Она… — Семён смотрел на стол, где Ахметов уже работал, накладывая настоящие зажимы, готовя сосуд к протезированию. — Она выживет?

— Посмотрим, — старик похлопал его по плечу. — Но шанс есть. Благодаря тебе — есть.

Семён откинулся назад, прислонившись к стене.

Он был пуст. Полностью, абсолютно пуст. Адреналин закончился, оставив после себя выжженную землю. Руки тряслись. Та, что работала, и та, что просто висела. Ноги не держали, в голове звенело.

Но он сделал это.

Он взял скальпель, когда все боялись. Он держал смерть за горло пятнадцать минут. Он не сдался, не отступил, не позволил страху победить.

Илья бы гордился.

— Эй, — голос Ахметова донёсся откуда-то из тумана. Семён поднял глаза. Хирург смотрел на него — всё ещё работая, не отрывая рук от пациентки. — Как тебя зовут?

— Семён. Семён Величко.

— Величко… — Ахметов хмыкнул. — Запомню. Когда закончу — поговорим. У меня есть пара вопросов к человеку, который умудрился не угробить пациента, оперируя аорту впервые в жизни.

— Я не… — начал Семён.

— Молчи. Отдыхай. И радуйся, что я приехал раньше, чем твои пальцы отвалились.

Семён закрыл глаза.

Он слышал, как Ахметов работает. Слышал команды, звон инструментов, шипение электрокоагулятора. Слышал, как стабилизируется дыхание пациентки, как выравнивается ритм на мониторе.

Она выживет.

Он сам в это не верил, но она выживет.

И это было единственное, что имело значение.

Коридор оперблока встретил меня тишиной.

Странной, неестественной тишиной после всего, что было. После криков и команд, после хлюпанья крови в аспираторе, после воя мониторов и грохота падающих инструментов.

Теперь здесь царил только монотонный гул вентиляции да отдалённое позвякивание из стерилизационной.

Я стянул маску и глубоко вдохнул. Воздух пах хлоркой. Хороший запах. Запах победы. С момента когда унесли Ордынскую прошло больше часа. И да… теперь пациент точно будет жить.

За моей спиной открылись двери торакальной операционной, выпуская остальных.

Тарасов вышел первым.

Его халат пропитался кровью настолько, что из белого стал бурым, и теперь прилипал к телу как вторая кожа. Но лицо у него было спокойным, почти умиротворенным.

Так выглядит солдат после долгого боя, когда адреналин схлынул и осталось только гудящее удовлетворение в мышцах. Он наконец-то наелся настоящей хирургии, и это читалось в каждой черте.

Следом появилась Зиновьева. Я едва узнал её.

Куда делась та надменная красавица с идеальной укладкой и презрительным прищуром? Передо мной стояла женщина с потёкшей тушью, со сбившимися в колтун волосами, с забрызганным халатом и безумными от усталости глазами.

Она прошла крещение кровью, и прежняя Александра Зиновьева осталась где-то там, в приёмном покое, рядом с лужей на полу. По крайней мере на время.

А после появилась Ордынская. Ее вела под руку медсестра. Я хотел было возмутиться тем, что она вообще пришла, так как она буквально висела на медсестре, едва переставляя ноги, и напоминала тряпичную куклу, из которой вынули весь наполнитель, но удержался.

Она отдала всё, что имела, заставляя чужое сердце биться своей волей. Но глаза у неё светились. Тем особенным, лихорадочным блеском, который бывает у людей, совершивших невозможное.

Мы стояли посреди пустого коридора, грязные и дурно пахнущие, пропахшие кровью и потом, и молча смотрели друг на друга.

Потом двери пятой операционной распахнулись.

Семён Величко вывалился в коридор так, будто его вытолкнули. В мокром халате, он выглядел как человек, которого только что достали из реки. Правая рука висела вдоль тела безвольной плетью, и он машинально массировал её левой, пытаясь вернуть чувствительность.