Разумовский. Выскочка из ниоткуда, деревенский лекарь без роду и племени, который каким-то образом стал любимчиком всех и каждого. Который ставит невозможные диагнозы, спасает безнадёжных пациентов. Который тычет носом в ошибки того, кто…

Великий лекарь? Гений диагностики?

Да я тебя уничтожу. Я найду другую ошибку. Докажу, что ты не так уж хорош. Докажу всем — отцу, Кобрук, этому твоему щенку Величко, что они ошибались. Что носились с тобой, как с писаной торбой, а ты — никто. Пустое место. Везунчик, которому просто везло. До поры до времени.

Денис остановился.

Перед ним была дверь палаты. Номер семь. Новая больничная дверь с маленьким окошком для наблюдения и табличкой, на которой было написано имя пациента.

«Загорская И. В.»

Инга Загорская. Скрипачка.

Денис заглянул в окошко.

На кровати лежала молодая женщина. Тёмные волосы разметались по подушке, обрамляя бледное лицо с тонкими, аристократическими чертами. Правая рука забинтована, на мониторе мерно пульсирует кривая ЭКГ. Глаза закрыты — то ли спит, то ли просто отдыхает.

Денис толкнул дверь и вошёл.

Женщина открыла глаза и повернула голову. Её настороженный взгляд уставился на него.

— Здравствуйте, — Денис натянул на лицо улыбку. Он умел улыбаться, когда нужно. Годы практики, и притворства. — Простите, что беспокою. Как вы себя чувствуете?

— Здравствуйте… — она чуть приподнялась на подушке, и в её голосе прозвучала настороженность. — Простите, а вы кто? Я вас раньше не видела.

— Грач. Денис Александрович, — он подошёл ближе, продолжая улыбаться. — Я аудитор. Проверяю качество лечения в этой больнице. Не волнуйтесь, это стандартная процедура, рутина. Просто хочу убедиться, что о вас хорошо заботятся. Что всё идёт как надо. Что нет никаких… жалоб.

Путь к реанимационному отделению были спроектировано каким-то садистом специально для того, чтобы сбить с толку любого, кто не знает дороги.

Я знал. Ходил этими коридорами сотни раз. Мог бы пройти с закрытыми глазами, ориентируясь только по запахам и звукам.

Сейчас мои глаза были широко открыты, но видели мало. Мысли перебирались в голове с математической точностью

Вероника сказала — «ему лучше». Сергею Петровичу лучше. «Гораздо лучше».

Но голос у неё был такой, будто случилось что-то плохое.

«Какой-то человек из столицы».

— Двуногий, — голос Фырка раздался у меня в голове. Фамильяр нёсся рядом, едва поспевая за моим быстрым шагом, его маленькие лапки мелькали в воздухе с невероятной скоростью. — Ты так летишь, будто за тобой стая голодных волков гонится. Или тёща. Что ж там случилось-то?

— Сергей Петрович. Какой-то визитёр из столицы. Вероника напугана.

— О-о-о, — Фырк присвистнул, насколько это вообще возможно для бурундука. — Столица, значит. Важные шишки пожаловали. Интересно, интересно. А я-то думал, у нас тут тихая провинциальная больничка, где самое интересное событие — это когда кто-нибудь из санитаров напьётся и уснёт в подсобке.

— Не сейчас, Фырк.

— Да ладно тебе, расслабься. Может, это просто какая-нибудь проверка? Инспекция из министерства? Комиссия по качеству медицинской помощи? Мало ли…

Он замолчал. Потом добавил, уже серьёзнее:

— Хотя… помнишь, я тебе говорил про Орлова? Про то, что его исцеление было… ненормальным?

— Помню. Я тебе говорил тоже самое.

— Так вот. Такие вещи не остаются незамеченными. Возможно. Кто-то пришёл за ответами. И я очень сомневался, что ему понравится то, что он найдёт.

Палата Сергея Петровича была в конце реанимационного отделения — номер восемь, угловая, с окном во внутренний двор. Я прошёл мимо поста медсестры, кивнул дежурной — молоденькой девушке, которая смотрела на меня с выражением «слава богу, хоть кто-то из лекарей пришёл» — и направился к нужной двери.

Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились голоса — несколько голосов. Причем очень знакомых.

Я остановился на пороге.

И замер.

Сергей Петрович Орлов сидел на кровати.

Спина прямая, плечи расправлены, руки спокойно лежат на коленях. Лицо — румяное, живое, с блеском в глазах. Тот самый блеск, который бывает только у здоровых людей, полных сил и энергии.

Он выглядел так, будто никогда не болел. Ему стало еще лучше. Будто не было ни паразита, ни операции, ни полиорганной недостаточности, ни дней на грани жизни и смерти. Будто он только что вернулся из отпуска — загорелый, отдохнувший, помолодевший лет на десять.

Рядом с кроватью стояла Вероника. Её лицо было бледным, в глазах читались тревога и непонимание. Она смотрела то на отца, то на двух мужчин, стоявших напротив, и было видно, что она не понимает, что происходит, и это её пугает.

А напротив них — две фигуры.

Я знал их обоих.

Магистр Игнатий Серебряный и Леонид Шпак.

— Двуногий, — голос Фырка был напряжённым, — а вот это уже серьёзно. Очень серьёзно.

Менталисты стояли спиной ко мне.

— О! — Сергей Петрович заметил меня первым. Его лицо расплылось в широкой, радостной улыбке. — Илья Григорьевич! Наконец-то! Вот и мой лекарь пожаловал!

Он повернулся к визитёрам, всё ещё улыбаясь.

— Вот, господа, познакомьтесь! Илья Григорьевич Разумовский, тот самый молодой гений, который вытащил меня с того света! Скажите им, Илья Григорьевич, скажите! Что я здоров как бык! Что меня пора выписывать домой, а не устраивать тут допросы посреди дня!

Серебряный медленно повернулся ко мне.

Его взгляд скользнул по моему лицу, по моей фигуре, по моим рукам. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от чего-то другого. От ощущения, что меня сканируют. Препарируют взглядом, как образец под микроскопом.

— Здравствуй, Илья, — сказал Серебряный. Его голос был ровным, бесстрастным, лишённым каких-либо эмоций. — Мы как раз тебя ждали.

Шпак рядом с ним усмехнулся шире — той самой усмешкой, которую я помнил по нашей последней встрече. Усмешкой человека, который держит все карты и знает, что ты это знаешь.

— Нам нужно поговорить, — продолжил Серебряный, и его ледяные глаза впились в меня, как два острых клинка. — О твоём пациенте.

Серебряный встал у окна, и зимний свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, рисовал на его лице полосы света и тени, отчего он напоминал персонажа нуарного фильма. Шпак расположился у двери, привалившись плечом к косяку с видом человека, который точно знает, что выход из комнаты контролирует именно он.

А посередине этой мизансцены, на больничной койке, сидел Сергей Петрович Орлов и улыбался.

Улыбался так, будто мы все собрались на его именины, а не на то, что с каждой секундой всё больше напоминало допрос.

— Илья Григорьевич! — он снова обратился ко мне, и в его голосе звучала такая искренняя радость, что у меня заныли зубы. — Вот, объясните этим господам из столицы, что я совершенно здоров! Они тут какую-то ерунду несут про аномалии, про обследования… Я же говорю — чудо произошло! Ваша терапия, ваше лечение! Вы гений, Илья Григорьевич!

Вероника стояла рядом с кроватью отца, и её рука лежала на его плече. Защитный жест. Она смотрела на менталистов с тем выражением, с каким волчица смотрит на охотников, подобравшихся слишком близко к её логову.

— Папа прав, — сказала она, и её голос звучал твёрдо, хотя я видел, как побелели костяшки её пальцев. — Это хорошие новости. Почему вы ведёте себя так, будто случилось что-то плохое?

Серебряный медленно повернулся от окна. Его ледяные глаза скользнули по Веронике — без враждебности, но и без тепла, как луч сканера скользит по штрих-коду.

— Потому что, милая девушка, — произнёс он своим бесстрастным голосом, — хорошие новости в медицине обычно не нарушают фундаментальные законы биологии. А то, что мы наблюдаем в вашем отце, нарушает их самым вопиющим образом.

Я воспользовался паузой в разговоре, чтобы незаметно активировать Сонар. Привычное ощущение — будто в глазах лопается мыльный пузырь, и мир на мгновение становится прозрачным, обнажая свою изнанку.