Пазл складывался окончательно. Кусочек за кусочком, деталь за деталью — и картина становилась всё яснее.

Непереносимость белка. Точнее — непереносимость продуктов, богатых определёнными аминокислотами. Тошнота, головные боли, эпизоды спутанности сознания после употребления мяса. Инстинктивное отвращение, которое формируется с детства, когда организм учится избегать того, что его отравляет.

Компенсаторное питание углеводами и фруктами. Яблоки — богатые пектином, который помогает связывать и выводить токсины из кишечника.

— Двуногий, — голос Фырка был непривычно серьёзным, — я не всё понимаю из твоих медицинских заморочек, но по твоей ауре вижу — ты что-то нащупал. Что-то важное.

— Ещё один вопрос, Фырк. Последний.

— Были ли ещё эпизоды? — спросил я Шаповалова. — Такие, как тот, после воскресного обеда? Когда он заговаривался, не узнавал вас, вёл себя странно?

Шаповалов побледнел. Заметно побледнел — я увидел, как кровь отлила от его лица, как заострились черты.

— Откуда ты…

— Были?

Он медленно кивнул.

— Да. Несколько раз. Обычно после ссор, после каких-то сильных эмоциональных потрясений. Он мог наорать на кого-то, устроить грандиозную истерику, а потом… потом смотрел остекленевшими глазами и нёс какую-то околесицу. Или просто молчал, не реагировал ни на что, будто его тут нет. Жена называла это «уходами». Я…

Он замолчал, и я увидел в его глазах что-то, от чего мне стало не по себе. Вина. Огромная, многолетняя, давящая вина, которая копилась десятилетиями и так и не нашла выхода.

— Я думал, это характер, — прошептал он. — Дурной характер, унаследованный от… неважно, от кого. Думал, он притворяется, играет на публику, манипулирует нами. Он ведь умный, Денис. Очень умный, с детства. Я думал — он просто нашёл способ выкручиваться.

Его руки, лежавшие на столе, мелко дрожали.

— Я думал, он просто меня ненавидит. Всю жизнь так думал. Всю жизнь винил себя за то, что не смог найти к нему подход. Я работал слишком много и не был рядом, когда нужно. Предпочитал операционную дому, а пациентов — собственному сыну.

Его голос надломился.

— Илья, — он поднял на меня глаза, и в них плескался страх человека, который вдруг понял, что всю жизнь ошибался в чём-то очень важном. — К чему все эти вопросы? Что ты знаешь?

Я открыл рот, чтобы ответить — и в этот момент зазвонил мой телефон.

Резкий, требовательный звук разорвал тишину кабинета. Я достал телефон из кармана халата, взглянул на экран.

«Вероника».

Если Вероника звонит среди рабочего дня, значит, что-то случилось.

— Извините, Игорь Степанович, — сказал я, вставая. — Мне нужно ответить. Это может быть важно.

Он кивнул, и я нажал на кнопку приёма.

— Вероника? Что-то случилось?

— Илья! — её голос был… странным. Не испуганным, но взволнованным. Тревожным. С теми нотками, которые появляются, когда человек столкнулся с чем-то непонятным и не знает, как реагировать. — Ты должен прийти. Срочно. В реанимацию. К папе.

Сергей Петрович. Полиорганная недостаточность. Непредсказуемое течение. Чёрт, чёрт, чёрт…

— Что с ним? Ему хуже?

— Нет! — она осеклась на полуслове. — Нет, наоборот. Но тут… — она замялась, и я услышал на заднем плане какие-то голоса. Незнакомые. Низкие. Властные. — Тут человек. Из столицы, говорит. Он хочет с папой говорить, задает ему какие-то странные вопросы, и он… Илья, просто приди, пожалуйста. Я не понимаю, что происходит. Мне не нравится, как он на него смотрят.

— Уже иду.

Я сбросил вызов и повернулся к Шаповалову.

— Срочное? — спросил он.

— Отец Вероники. Он в реанимации, и там какие-то… — я покачал головой. — Извините, Игорь Степанович. Мы обязательно договорим. Обязательно. Но позже.

— Иди, — он махнул рукой. — Мы потом. Иди, раз нужно.

Я быстро вышел из кабинета, оставив за спиной человека с вопросами, на которые пока не мог ответить.

Но всё это подождёт.

— Двуногий, — Фырк нёсся рядом со мной по коридору, едва поспевая за моим быстрым шагом, — что там с отцом твоей самки? Ему хуже? Или лучше? Она сказала «лучше», но голос был такой, будто…

— Не знаю, Фырк. Вот сейчас и выясним.

Денис Грач шёл по коридору Диагностического центра. Мир вокруг него расплывался, как акварель под дождём.

Стены качались. Пол уходил из-под ног. Лампы под потолком мигали и двоились, превращаясь в размазанные полосы света. Или это ему только казалось? Он уже не был уверен. Он вообще ни в чём не был уверен — кроме одного.

Этот ублюдок Разумовский его унизил.

Растоптал. Размазал по стенке. Ткнул носом в ошибку перед умирающей старухой, как нашкодившего щенка тыкают носом в лужу.

Заставил читать вслух анализы, которые он должен был проверить сам. Заставил трогать эту отвратительную, восковую, пергаментную кожу. Заставил смотреть на этот проклятый шрам на шее — такой очевидный, такой заметный, что любой идиот, любой студент-недоучка увидел бы его с первого взгляда.

Но Денис не увидел. Не потрудился посмотреть. Он был так уверен в себе, так упоён предвкушением победы, что не стал проверять очевидное.

И Разумовский это использовал. Использовал мастерски, безжалостно, с хирургической точностью.

«Как лекарь ты сегодня облажался».

Эти слова крутились в голове, как заевшая пластинка. Снова и снова. Снова и снова. Они жгли, как раскалённое железо. Они впивались в мозг, как ржавые гвозди.

«Пропустил диагноз, который студент третьего курса поставил бы при правильном сборе анамнеза».

Денис споткнулся и едва не упал, выставив руку и опёршись о стену. Голова кружилась всё сильнее. В висках стучала кровь — тяжело, гулко, как молот по наковальне. Во рту был странный привкус — металлический, неприятный, словно он только что облизал ржавую трубу.

Нужно было что-то съесть. Яблоки закончились, а до столовой идти далеко, и там люди, и нужно делать вид, что всё в порядке, а он не мог. Не мог сейчас притворяться и натягивать на лицо маску равнодушия и профессионализма.

«Сто минус семь».

Какого чёрта это было⁈ Какого чёрта Разумовский спросил его про эту дурацкую, детскую, идиотскую арифметику⁈

Девяносто три. Это же очевидно. Сто минус семь — девяносто три. Любой дебил знает. А минус ещё семь…

Денис нахмурился, пытаясь сосредоточиться. Цифры расплывались в голове, путались, менялись местами. Восемьдесят шесть? Или семь? Или…

Это проба Крепелина… Но зачем он её проводил?

Да какая разница! К чёрту арифметику! К чёрту Разумовского с его дурацкими тестами и его дурацким самодовольством!

Он оттолкнулся от стены и пошёл дальше, стараясь держаться прямо, стараясь не шататься, стараясь выглядеть нормально. С каждым шагом злость внутри него разгоралась всё сильнее, вытесняя головокружение, заглушая тошноту.

Злость была хорошей. Привычной. Она давала силы идти дальше, когда всё тело кричало «остановись, ляг, отдохни».

Калейдоскоп образов крутился перед глазами, подпитывая ярость.

Отец. Игорь Степанович Шаповалов, великий хирург, светило муромской медицины. Человек, который смотрел на родного сына с вечным разочарованием во взгляде. Который никогда не находил для него времени — всегда операции, всегда пациенты, всегда ученики. Который предпочёл чужих детей родному ребёнку. Который однажды сказал…

«Ты мог бы стать хорошим лекарем, Денис. Если бы не твой характер».

Если бы не твой характер. Как будто характер — это недостаток. Как будто принципиальность — это порок. Как будто нежелание играть в бесконечные игры «входить в положение» и «делать скидку на обстоятельства» — это какое-то уродство, которое нужно лечить.

Кобрук. Анна Витальевна, главврач, которая помнит его маленьким мальчиком. Которая видела, как он писался в коляску — да, было такое, было, и что с того⁈ — как боялся темноты, как плакал, когда отец в очередной раз не пришёл на его день рождения. Которая использует эти воспоминания, чтобы смотреть на него сверху вниз и показать своё превосходство. Чтобы напомнить, что она знает его настоящего — слабого, жалкого, беспомощного.