Зиновьева замолчала, явно озадаченная. Ей не нравилось, когда её красивые теории разбивались о неудобные факты.

— Туннельный синдром? — подал голос Тарасов. Он подался вперёд, опираясь локтями на стол. — Защемление нерва в запястье или на уровне шеи. Грыжа межпозвоночного диска, компрессия корешков. Это может давать и боль, и спазмы, и нарушение моторики.

— Хорошая мысль, — я кивнул. — Но туннельный синдром даёт онемение, слабость, парестезии. Покалывание, мурашки, снижение чувствительности. Спазмы при нём возможны, но слабые, рефлекторные. Не такие, которые выворачивают суставы.

— А если компрессия сильная? Если там грыжа размером с вишню?

— Тогда она бы давно потеряла чувствительность в руке. И мы бы увидели атрофию мышц. У Инги рука в идеальном состоянии. Была в идеальном.

Тарасов хмыкнул и откинулся обратно в кресло.

— Тогда я пас. Я по части резать и шить, а не гадать на кофейной гуще.

Семён кашлянул, привлекая внимание.

— Илья… — он запнулся, явно не уверенный, как обращаться ко мне при команде. — А может, это отравление?

— Отравление? — Зиновьева скептически приподняла бровь.

— Да. Тяжёлые металлы могут вызывать неврологические симптомы. Тремор, судороги, нарушение координации. Может, дело в чём-то, с чем она контактирует постоянно? Лак на скрипке, например? Или канифоль, которой натирают смычок? Или… не знаю… какой-нибудь растворитель для ухода за инструментом?

Я посмотрел на него с интересом. Семён учился думать. Искал нестандартные ходы. Это хорошо.

— Версия принимается, — сказал я. — Но отравление тяжёлыми металлами обычно даёт системные симптомы. Головные боли, тошнота, металлический привкус во рту, изменения в поведении. Плюс поражение почек, печени.