Я забрал планшет с тумбочки.

— Твоего дела о растрате не существует. Нецелевого расходования не было. Нарушения закона не было.

Пауза.

— Ты проиграл, Денис.

Он стоял неподвижно, сжимая платёжку в кулаке. Бумага смялась, захрустела, но он, кажется, этого не заметил.

Его лицо было маской. Застывшей, неживой, с глазами, в которых плескалась пустота переходящее в отчаяние.

— Ты… — прошептал он. — Ты специально…

— Я решил проблему. Разве не это ты хотел? Чтобы всё было по закону? Теперь всё по закону. Расходы покрыты. Документы в порядке. Протоколы соблюдены.

Он скомкал бумагу окончательно. Потом разжал пальцы, посмотрел на измятый комок. Снова сжал.

— Это ничего не меняет… — его голос был мёртвым, механическим. — Ничего…

Но он знал, что это неправда. И я знал, что он знает.

Грач развернулся. Резко, рывком, как человек, который хочет убежать, спрятаться, забиться в угол и зализать раны. Его шаги были быстрыми, почти бегом. Он рванулся к двери, схватился за ручку…

— Стоять.

Мой голос ударил его в спину. Он замер. Рука на ручке двери, спина напряжена, плечи подняты.

— Это ещё не всё.

Тишина. Только писк мониторов и его тяжёлое, хриплое дыхание.

— Есть ещё кое-что, Денис. Кое-что важное. Кое-что, о чём тебе нужно знать.

Он не двигался. Не оборачивался. Стоял, вцепившись в дверную ручку, как утопающий в спасательный круг.

— Обернись.

÷Грач стоял у двери, вцепившись в ручку так, будто от этого зависела его жизнь. Побелевшие костяшки пальцев, напряжённая спина, плечи, поднятые к самым ушам — весь его вид кричал о желании сбежать отсюда как можно быстрее, забиться в какую-нибудь нору и зализывать раны.

Но моя просьба обернуться заставила его замереть на полушаге.

Несколько секунд он не двигался, словно раздумывая — подчиниться или просто выскочить за дверь и сделать вид, что не услышал. Потом всё-таки медленно, очень медленно повернул голову и глянул на меня через плечо. В его глазах плескалась такая концентрированная ненависть, что, казалось, воздух между нами должен был закипеть.

— Чего ещё? — процедил он сквозь зубы, и голос его звучал так, будто каждое слово приходилось выдавливать через мясорубку.

Я не торопился с ответом. Стоял и смотрел на него — внимательно, цепко, так, как привык смотреть на пациентов, когда пытаюсь увидеть то, что они сами о себе не знают или не хотят знать.

И вот, что я видел.

Худоба бросалась в глаза первой. Не та здоровая стройность, которая бывает у спортсменов или просто следящих за собой людей, а какая-то болезненная, изнуряющая истощённость. Щёки ввалились так, что скулы торчали острыми углами, ключицы выпирали из-под халата, словно хотели прорвать ткань. А запястья — я заметил это, когда он жестикулировал во время нашего разговора — были тонкими, почти детскими, с чётко проступающими венами и сухожилиями.

Потом я вспомнил яблоко. Он ведь постоянно их ест. Не бутерброды, не печенье, не шоколад — яблоки. Много яблок.

И ещё эта раздражительность. Не обычная злость человека, которого загнали в угол, а что-то патологическое, неконтролируемое. Переходы от ледяного спокойствия к истерике за считанные секунды, а потом обратно будто ничего и не было.

Но главное я заметил только сейчас, в тусклом свете реанимационной палаты, под этим углом. Склеры. Белки его глаз отдавали едва уловимой желтизной — такой лёгкой, что непрофессионал и не обратил бы внимания. Но я-то обратил.

— Двуногий, — голос Фырка раздался у меня в голове, — чего ты на него так уставился? Любуешься поверженным врагом? Или прикидываешь, куда спрятать труп?

— Не сейчас, Фырк. Мне нужно кое-что проверить.

— Денис, — сказал я спокойно, — подожди. Один вопрос, прежде чем уйдёшь. Совсем простой, не отнимет много времени.

Он развернулся полностью, скрестил руки на груди — классическая защитная поза, которую любой психолог прочитал бы как «не подходи, кусаюсь».

— Какой ещё вопрос? Мало тебе было? Хочешь ещё поиздеваться?

— Арифметический. Совсем детский, уровень начальной школы. Сколько будет сто минус семь?

Несколько секунд он просто смотрел на меня, и на его лице отразилась целая гамма эмоций: недоумение, подозрение, злость и что-то ещё, чему я не сразу нашёл название.

— Ты что, издеваешься? — его голос поднялся на полтона. — Решил окончательно меня унизить? Сначала этот цирк с диагнозом, теперь ещё и проверка на дебильность⁈

— Никакого цирка, Денис. Просто ответь. Сто минус семь — сколько будет?

— Это какой-то новый способ поглумиться? Очередной твой фокус из рукава? Типа, он не только диагнозы пропускает, но ещё и считать разучился⁈

Он распалялся всё сильнее, и я видел, как краска заливает его лицо, как на шее вздуваются вены, как начинают подрагивать руки. Но при этом — и вот это было по-настоящему интересно — он так и не ответил на вопрос.

— Просто назови число, — повторил я строго. — Сто минус семь. Что тут сложного?

Грач фыркнул презрительно, явно собираясь небрежно бросить ответ и уйти, хлопнув дверью.

И замер с открытым ртом.

Я буквально видел, как в его голове что-то заедает. Как простейшая арифметическая операция, которую любой первоклассник выполняет автоматически, вдруг превращается в неразрешимую задачу. Его глаза забегали, губы беззвучно зашевелились — он считал, загибая пальцы в уме, и никак не мог добраться до результата.

— Девяносто… — начал он уверенно, но тут же запнулся. На лбу выступили капельки пота. — Девяносто… два? Нет, три. Девяносто три. Очевидно.

Он вскинул голову с видом человека, который только что доказал теорему Ферма.

— Хорошо. А девяносто три минус семь?

— Да какого чёрта⁈ — он буквально взвился. — Что за детский сад ты тут устроил⁈ Я что, на экзамене в начальной школе⁈

— Просто ответь, Денис. Девяносто три минус семь.

Его глаза снова забегали. Я видел, как он считает — мучительно, напряжённо, путаясь в разрядах и теряя нить вычисления на полпути.

— Восемьдесят… шесть. Нет, семь. Восемьдесят семь. Хотя погоди…

— Минус ещё семь?

— ДА ПОШЁЛ ТЫ СО СВОИМИ РЕБУСАМИ!!!

Он рванул дверь на себя с такой силой, что петли жалобно взвизгнули, выскочил в коридор и понёсся прочь, едва не сбив с ног какую-то медсестру с капельницей. Его шаги застучали по линолеуму и стали удаляться.

Дверь медленно, словно нехотя, закрылась сама, отсекая звуки больничной суеты.

Я стоял неподвижно, глядя на белую пластиковую поверхность с табличкой «Палата интенсивной терапии № 3», и в голове моей складывался пазл, которого я совершенно не ожидал найти.

— Ну и что это было, двуногий? — Фырк материализовался на спинке кровати Настасьи Андреевны, уставившись на меня своими глазами-бусинками. Уши прижаты к голове, хвост распушился — верный признак того, что мой пушистый консультант пребывает в крайнем недоумении. — Нет, серьёзно, объясни мне, тупому духу, что тут произошло? Ты его специально дразнил? Решил добить окончательно? Типа, мало ему было унижения с диагнозом, так давай ещё арифметикой по носу щёлкнем?

Я покачал головой, подходя к окну и глядя на больничный двор, залитый послеполуденным солнцем. Санитары курили у служебного входа, скорая выезжала за ворота, где-то вдалеке лаяла собака. Обычная жизнь, обычный день. И совершенно необычное открытие.

— Это не дразнилка, Фырк. И не издевательство. Это тест.

— Тест? На знание таблицы умножения? Ты решил выяснить, ходил ли Грач в школу?

— Серийное вычитание по семь от ста, — я повернулся к нему. — Это называется «проба Крепелина», один из стандартных методов скрининга когнитивных нарушений. Используется для быстрой оценки концентрации внимания и рабочей памяти.

Фырк озадаченно почесал за ухом задней лапкой.

— Когни… чего? Ты опять свои заумные словечки используешь?

— Когнитивных. Мыслительных. Это способ проверить, как работает мозг — может ли человек удерживать информацию в голове и одновременно производить с ней операции. Здоровый взрослый должен отбарабанить эту последовательность автоматически, не задумываясь: девяносто три, восемьдесят шесть, семьдесят девять, семьдесят два… Это должно отскакивать от зубов, как таблица умножения.