И вот оно. Плечевое сплетение.

Клубок нервов, выходящих из позвоночника и разбегающихся по всей руке. Корешки С5, С6, С7, С8, Т1 — сливающиеся в стволы, стволы — в пучки, пучки — в отдельные нервы. Сотни волокон, сплетённых в тугой узел. Каждое отвечает за что-то своё. Движение большого пальца. Чувствительность мизинца. Сгибание локтя. Вращение запястья.

Шедевр эволюции. Произведение искусства.

Где-то там, в глубине этого клубка, сидел враг.

Но я его не видел.

— Чёрт, — прошептал я.

— Что? — Тарасов напрягся. — Кровотечение?

— Нет. Опухоль. Не вижу её.

— Как не видишь? Она же должна быть…

— Она там. Но она сливается с тканями. В покое её не отличить от нервной ткани.

Конечно. Я знал это заранее. Видел на УЗИ, как она прячется, мимикрирует, становится невидимой. Но одно дело знать теоретически, другое — столкнуться с этим на практике, когда твой скальпель в миллиметрах от жизненно важных структур.

Мне нужно было заставить её проявить себя.

— Семён.

— Да?

— Музыку.

Он понял без дополнительных объяснений. Мы обсуждали это заранее, репетировали несколько раз. Он знал, что делать.

Подошёл к стойке с оборудованием, где лежал заранее подготовленный планшет, подключённый к колонке. Нашёл нужный плейлист — скрипичные концерты, высокие ноты, максимальная частота.

Он нажал кнопку.

Скрипка запела.

Звук заполнил операционную — резкий, виртуозный, невозможно быстрый. Композитор написал эти каприсы как доказательство того, что человеческие руки способны на невозможное. И сейчас эта музыка должна была сделать ещё одно невозможное — разбудить спящего врага.

Я смотрел в микроскоп и ждал.

Сначала ничего. Ткани оставались неподвижными, мёртвыми под светом ламп. Нервы лежали тихо, сосуды пульсировали в обычном ритме.

Потом началось.

Едва заметное движение. Дрожь, пробежавшая по нервным волокнам. Как рябь на воде от брошенного камня.

Сильнее.

Нервы начали подрагивать. Вибрировать. Резонировать на высоких нотах скрипки.

И вдруг, в глубине сплетения, что-то вспыхнуло.

Не светом — движением. Маленький узелок, прилепившийся к нервному стволу, начал пульсировать. Раздуваться и сжиматься в такт музыке. Расталкивать соседние волокна, как живое существо, рвущееся на свободу.

— Вижу! — крикнул я. — Вижу её!

Опухоль была крошечной — размером с рисовое зерно, как я и предполагал. Розовато-серая, блестящая, почти неотличимая от окружающих тканей. Но сейчас она выдала себя. Сейчас она танцевала под музыку, показывая мне, где прячется.

Но радость была недолгой.

Вибрация опухоли запустила цепную реакцию.

Нервы вокруг неё начали дёргаться. Импульсы побежали по волокнам, как искры по бикфордову шнуру. От плечевого сплетения к шее, от шеи к груди, от груди…

— Тахикардия! — крикнул Артём. Его голос был резким, командным. — Пульс сто двадцать! Сто тридцать! Сто сорок!

Мониторы взорвались писком. Красные цифры замелькали на экранах, предупреждая о беде. Тревожные сигналы, один за другим, сливаясь в какофонию.

— Давление падает! Девяносто на пятьдесят! Восемьдесят на сорок!

Тело Инги дёрнулось.

Даже под действием миорелаксантов, даже в глубоком наркозе, рефлексы пытались взять верх. Мышцы напряглись, пытаясь выгнуть тело дугой. Руки дёрнулись в фиксаторах. Ноги забились о стол.

— Чёрт! — Тарасов отшатнулся от операционного поля. — Она уходит! Нервный шторм!

Я знал это. Знал и готовился к этому. Именно поэтому Ордынская была здесь.

— Лена! — крикнул я, не отрывая глаз от микроскопа. — Твой выход! Держи её!

Ордынская стояла у изголовья, её руки лежали на груди пациентки. Её лицо было белым как мел, глаза широко раскрыты от ужаса.

— Я… я не знаю как…

Операционная превратилась в ад.

Яркий свет бестеневых ламп бил в глаза, не оставляя места для теней. Мониторы надрывались в истерике — красные цифры метались по экранам, сирены выли.

Скрипка неслась из динамиков, заполняя пространство безумным каскадом нот, и этот контраст — высокое искусство и животный ужас смерти — бил по нервам сильнее любого крика.

Инга билась на столе.

Даже под наркозом и действием миорелаксантов, её тело содрогалось в конвульсиях. Не человеческие движения — механические, дёрганые, как у марионетки, которую дёргает за нитки сумасшедший кукловод. Спина выгибалась дугой, голова запрокидывалась, руки бились о фиксаторы с такой силой, что кожа на запястьях уже покраснела от ссадин.

Нервный шторм. Тот самый, которого я боялся. И, к которому готовился, конечно. Только вот заявление Ордынской…

Не сказать, что оно стало для меня неожиданностью. Я подозревал, что она с трудом владеет своим даром. И самым лучшим способом его развить было в режиме «Стресс-обстановки». Если она не справится, у меня на этот случай есть запасной план.

А пока… Я верю, что она справится.

— Пульс сто восемьдесят! — голос Артёма резал воздух, как скальпель. — Давление шестьдесят на тридцать! Мы её теряем!

Я стоял у операционного стола, руки в перчатках, скальпель в пальцах. Рана была открыта, нервы обнажены, опухоль пульсировала в глубине тканей, отзываясь на каждую ноту проклятой скрипки. Любое движение сейчас — и я перережу то, что резать нельзя. Любое касание — и она останется без руки. Или без жизни.

— Я же говорил! —голос Тарасова прорвался сквозь какофонию звуков. Визгливый, срывающийся на крик.

Он стоял у стены, отступив от стола на несколько шагов, и его лицо было белым как мел. Не от страха за пациентку — от страха за себя. От ужаса человека, который понял, что оказался в эпицентре катастрофы и не знает, как выбраться.

— Я же говорил, что это безумие! — он ткнул пальцем в сторону Ордынской. — Она убьёт её! Эта ведьма убьёт пациентку! Выключайте музыку, идиот! — это уже Семёну, который стоял у колонки с планшетом в руках. — Выключай немедленно!

— Если выключим — опухоль спрячется! — крикнул я. — Мы потеряем визуализацию!

— Да к чёрту визуализацию! Она умирает!

— Заткнись, Глеб! — голос Семёна прозвучал так неожиданно, что на мгновение все замерли. Даже мониторы, казалось, притихли.

Семён стоял у стены, и его лицо было совсем другим, чем я привык видеть. Не мягким. Жёстким. Злым. Решительным.

— Хватит ныть! — он шагнул к Тарасову, и тот невольно отступил. — Ты отказался оперировать — ладно! Ты не веришь в Лену — твоё право! Но хватит стоять и каркать! Лена — единственная, кто может сейчас помочь! Единственная! Так лучше бы поддержал, чем орать как истеричка!

Тарасов открыл рот, чтобы ответить, но Семён уже отвернулся от него. Отвернулся и посмотрел на Ордынскую.

А я посмотрел вслед за ним.

О да. Ожидаемо.

Ордынская стояла у изголовья операционного стола, там, где я поставил её в начале операции. Её руки висели вдоль тела, бесполезные, неподвижные. Лицо было серым, как больничная стена. Глаза пустыми, как окна заброшенного дома.

Она была парализована.

Не физически — ментально. Страх сковал её, как лёд сковывает реку. Она видела, что происходит, слышала крики, понимала, что от неё ждут чего-то, но не могла сдвинуться с места. Не могла протянуть руки. Не могла сделать то, ради чего я взял её в операционную.

— Лена! — крикнул я. — Лена, давай!

Она не отреагировала. Даже не моргнула.

— Двуногий!

Голос Фырка ворвался в мой разум, как ледяная вода.

Фамильяр сидел на операционной лампе, его маленькое тельце почти терялось в ярком свете. Шерсть стояла дыбом, глаза-бусинки горели тревогой.

— Она заблокирована! Страх перекрыл все каналы! Она не слышит тебя!

— Вижу!

— Пульс двести! — крикнул Артём. Его голос был уже не командным, а отчаянным. — Фибрилляция! Мы теряем её!

Инга выгнулась на столе так сильно, что я услышал, как хрустнули позвонки. Её рот раскрылся в беззвучном крике, глаза закатились, показывая белки. На губах выступила пена.