Но именно она была ключом к этой операции. Именно от неё зависело, выживет ли Инга, если что-то пойдёт не так.

Я закончил мыть руки и подошёл к столу с халатами. Операционная сестра помогла мне облачиться: сначала халат — стерильный, завязывающийся на спине; потом перчатки — двойные, как всегда. Первый слой для защиты от крови и инфекции, второй для сохранения тактильности.

Ощущение латекса на пальцах было привычным, успокаивающим. Как перчатки боксёра перед выходом на ринг.

Ингу ввезли на каталке.

Санитары перекладывали её осторожно, профессионально. Тело, расслабленное премедикацией, было тяжёлым и неуклюжим. Глаза полузакрыты, губы слегка приоткрыты. Она была ещё в сознании, но уже наполовину там — в том странном пространстве между явью и сном, куда уводят седативные препараты.

— Инга, — я подошёл к столу, наклонился над ней. — Вы меня слышите?

Она моргнула. Медленно, тяжело.

— Да… — голос был еле слышным, сонным. — Господин лекарь…

— Мы начинаем. Сейчас вы уснёте. А когда проснётесь — всё будет позади.

— Обещаете?

Я посмотрел ей в глаза. Мутные, затуманенные лекарствами, но всё ещё живые. Всё ещё надеющиеся.

— Обещаю сделать всё, что в моих силах.

Она слабо улыбнулась.

— Этого… достаточно…

Артём подошёл к изголовью.

— Готова к индукции?

— Готова, — кивнул я.

Он взял шприц с тиопенталом.

— Инга, сейчас я введу препарат. Вы почувствуете тепло в руке, потом захочется спать. Не сопротивляйтесь, просто расслабьтесь.

— Хорошо…

Он медленно вдавил поршень. Молочно-белая жидкость потекла по венозному катетеру, смешиваясь с кровью.

— Считайте до десяти, — сказал он мягко. — Вслух.

— Один… — её голос уже становился глуше. — Два… три…

Она не дошла до четырёх.

Веки опустились. Тело обмякло. Дыхание стало поверхностным, редким.

— Сон, — констатировал Артём. — Приступаю к интубации.

Он взял ларингоскоп — изогнутый металлический клинок с лампочкой на конце. Раскрыл рот Инги, ввёл клинок, отодвинул язык. Быстрое, отточенное движение — и голосовая щель открылась перед ним, розовая и влажная.

— Трубка, семёрка.

Медсестра подала интубационную трубку. Артём провёл её между голосовыми связками — плавно, без усилия, с первой попытки.

— В трахее. Раздуваю манжету.

Шприц с воздухом. Манжета на конце трубки раздулась, фиксируя её положение.

— Подключаю ИВЛ.

Аппарат зашипел, вдувая первую порцию воздуха в лёгкие Инги. Грудная клетка поднялась и опустилась.

— Вентиляция адекватная. Ввожу миорелаксант.

Рокуроний. Препарат, который парализует все мышцы тела, делая пациента неподвижным, как кукла. Необходимо для операции — любое движение во время работы скальпелем может быть фатальным.

— Релаксация полная, — доложил Артём через минуту. — Пациентка готова.

— Хорошо, — кивнул я и повернулся к Ордынской.

— Лена.

Та вздрогнула.

— Да?

— Твоя позиция — у изголовья. Встань так, чтобы видеть лицо пациентки и мониторы одновременно.

Она послушно переместилась.

— Руки положи на грудь пациентки. Поверх стерильной простыни, не касайся открытых участков.

Её руки легли на грудную клетку Инги, там, где под рёбрами билось сердце. Медленно, ритмично, подчиняясь командам наркоза и аппарата ИВЛ.

— Твоя задача, — продолжал я, глядя ей в глаза, — держать её сердце и диафрагму под контролем. Когда я начну работать с опухолью, она может отреагировать. Начать вибрировать, посылать импульсы по нервам. Если это случится — ты должна погасить их. Своей силой. Тем, что ты делала на турнире.

— Я… я не уверена, что смогу…

— Сможешь. Ты уже делала это однажды. Сделаешь снова.

— Но тогда я не думала! Оно просто… случилось!

— Значит, пусть случится снова. Не думай. Чувствуй. Когда начнётся шторм — ты его почувствуешь. И ты его остановишь.

Она сглотнула. Её лицо было белым, как операционная простыня.

— А если… если не смогу?

— Тогда она умрёт. И ты будешь жить с этим всю оставшуюся жизнь.

Жестоко? Да. Но правда. И она должна была её знать.

— Понимаешь?

Она кивнула. Медленно, тяжело.

— Понимаю.

— Ты мой предохранитель, Лена. Последняя линия обороны. Если всё остальное не сработает — ты должна сработать.

— Я… я постараюсь.

— Не постараешься. Сделаешь.

Я повернулся к операционному столу.

Инга лежала перед мной, неподвижная и беззащитная. Её шея была обнажена, повёрнута вправо, открывая доступ к левой надключичной области. Кожа была обработана антисептиком — жёлто-коричневое пятно йодоната, очерчивающее операционное поле.

Где-то там, под тонким слоем тканей, скрывался враг. Маленький, коварный, смертельно опасный. Враг, который пел вместе со скрипкой и убивал свою хозяйку её собственной музыкой.

Сегодня я его убью.

Или он убьёт её.

Третьего не дано.

— Все готовы? — спросил я.

Молчание. Но не то молчание, которое означает растерянность. Молчание согласия. Молчание людей, которые знают свою роль и готовы её исполнить.

— Тогда начинаем.

Я взял скальпель.

Металл холодно блеснул в свете ламп. Тонкое лезвие, острое как бритва. Инструмент жизни и смерти, который отделял здоровое от больного, живое от мёртвого.

— Разрез.

Скальпель коснулся кожи.

Первый разрез прошёл безупречно.

Лезвие скользнуло по коже легко, почти без сопротивления. Острый как бритва металл рассёк эпидермис, дерму, подкожную клетчатку. Тонкая красная линия протянулась от ключицы вверх и в сторону, открывая путь к глубоким структурам шеи.

Кровь выступила мелкими каплями — яркая, алая, живая. Но Тарасов уже был наготове. Электрокоагулятор коснулся кровоточащих точек, раздалось знакомое шипение, запахло палёным. Мелкие сосуды запаивались один за другим, и через несколько секунд поле было сухим.

Хорошо работает. Злится, но работает. Профессионал.

— Крючки, — скомандовал я.

Семён вложил мне в руки ранорасширители. Его пальцы слегка дрожали, но инструменты он держал правильно — рукоятками ко мне, рабочими концами в сторону раны.

Я развёл края разреза, обнажая желтоватую жировую ткань и розовые мышечные волокна. Подкожная клетчатка здесь была тонкой — Инга была худой, как большинство музыкантов, которые забывают есть во время репетиций.

— Глубже, — сказал я. — Тарасов, коагулятор наготове. Величко, держи края.

Слой за слоем я прокладывал путь к цели. Подкожная клетчатка — рыхлая, жёлтая, легко раздвигающаяся тупым инструментом. Поверхностная фасция — тонкая плёнка соединительной ткани, укрывающая мышцы. Подкожная мышца шеи — тонкий пласт, который я рассёк вдоль волокон.

— Осторожно, — пробормотал Тарасов. — Наружная яремная вена.

— Вижу.

Вена пульсировала прямо под моим скальпелем — синеватый тяж, наполненный тёмной венозной кровью. Одно неосторожное движение — и операционное поле зальёт. Придётся останавливать кровотечение, тратить время, терять обзор.

Я обошёл вену, отодвинув её в сторону тупым концом зонда. Осторожно, медленно, миллиметр за миллиметром.

— Лигатура на всякий случай, — сказал Тарасов. — Если она порвётся…

— Не порвётся. Но лигатуру подготовь.

Глубже. Лестничные мышцы — передняя, средняя, задняя. Между ними пролегали важные структуры: плечевое сплетение, подключичная артерия, подключичная вена. Ошибка здесь могла стоить не просто руки — жизни.

— Микроскоп.

Операционная сестра подкатила громоздкую конструкцию на колёсах. Операционный микроскоп — чудо современной оптики, позволяющее видеть структуры размером в десятые доли миллиметра. Без него работать в плечевом сплетении было бы самоубийством.

Я наклонился к окулярам, и мир изменился.

Под увеличением ткани выглядели совсем иначе. Не размытая масса розового и жёлтого, а чёткая структура. Волокна коллагена, переплетающиеся в замысловатые узоры. Мелкие сосуды, пульсирующие в такт сердцебиению. Нервы — тонкие белые нити, тянущиеся из глубины к поверхности.