— Просто приходи! Быстрее! Пожалуйста!

И связь оборвалась, оставив меня с телефоном в руке и колотящимся сердцем. Я бросил последний взгляд через стекло на Грача, который продолжал методично пожирать свои яблоки, не подозревая, что за ним наблюдают, и рванул по коридору, уже на бегу понимая, что этот день собирается преподнести мне ещё один сюрприз, и вряд ли приятный.

Реанимационное отделение встретило меня хаосом.

Но не тем медицинским хаосом, к которому я привык и который умел контролировать, а хаосом совсем другого рода — административным, когда люди кричат, бегают, размахивают руками, а толку от всей этой суеты ровно ноль.

Охранники жались по стенам с виноватым видом провинившихся школьников, медсёстры шептались в углу, бросая испуганные взгляды на начальство, и вся эта картина напоминала мне разворошённый муравейник после удара палкой.

Посреди коридора стояла Анна Витальевна Кобрук, и голос её, обычно холодный и размеренный, сейчас звенел от ярости, пока она кричала в телефон:

— Перекрыть выезды! Все до единого! Досматривать каждую машину, слышите меня⁈ Мне плевать на пробки! Мне плевать на жалобы! Делайте, что я говорю, или завтра будете искать новую работу!

Рядом с ней Игнат Семёнович Киселев устроил разнос двум здоровенным охранникам, которые выглядели так, будто хотели провалиться сквозь землю, и его обычно добродушный бас превратился в рык разъярённого медведя:

— Как вы могли пропустить⁈ У вас была одна задача, слышите, одна-единственная задача — следить за входом и не пускать посторонних! И вы её провалили! Вы вообще понимаете, что произошло⁈ Вы хоть отдалённо представляете, какие будут последствия⁈

— Да они только зыркнули и я забыл, как мать родную зовут, — оправдывался один из них.

А в стороне, у стены, стоял Шаповалов — бледный как полотно, с потемневшими глазами человека, который видел что-то ужасное и не может это развидеть. Он держал в объятиях Веронику, и она рыдала у него на груди, содрогаясь всем телом от беззвучных всхлипов, и эта картина — моя сильная, гордая Вероника, превратившаяся в сломанную куклу — ударила меня больнее любого кулака.

— Что случилось⁈ — я подбежал к ним, мягко отстранил Шаповалова и взял её за плечи, пытаясь поймать её взгляд. — Вероника, посмотри на меня! Что произошло⁈

Она подняла на меня заплаканные глаза, и тушь, размазавшаяся по щекам, делала её похожей на трагическую маску из древнегреческого театра, а дрожащие губы никак не могли сложиться в слова, которые она пыталась произнести.

— Папа… — наконец выдавила она, и её голос срывался на всхлипы, как у ребёнка, у которого отняли самое дорогое. — Они его забрали, Илья! Эти двое из столицы… Серебряный и Шпак… Они просто вошли, понимаешь, просто вошли, как будто имели на это полное право, и что-то сделали с охраной… Я не знаю, что именно, но охранники вдруг отошли в сторону, как будто их там вообще не было, как будто они превратились в мебель, и эти двое взяли папу и увели его куда-то! Я пыталась их остановить, но вдруг забыла куда и зачем шла! А когда пришла в себя их уже не было.

Она снова зарыдала, уткнувшись мне в грудь, и я стоял, обнимая её, гладя по волосам, и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное и холодное — не гнев даже, а нечто более глубокое. Чувство, которое испытывает волк, когда кто-то вторгается на его территорию и забирает то, что принадлежит его стае.

Серебряный и Шпак нарушили слово, которое дали мне всего несколько часов назад, и это было не просто предательство, это было…

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове был непривычно тихим, почти осторожным, как будто он боялся меня в этот момент. — Что ты собираешься делать?

Хороший вопрос, подумал я, поднимая взгляд поверх головы Вероники и обводя глазами этот коридор, полный кричащих людей. Кобрук продолжала надрываться в телефон, требуя невозможного.

Киселев уже охрип от крика на охранников, которые и так выглядели готовыми провалиться сквозь землю. Шаповалов смотрел на меня с немым вопросом в глазах, и в этом вопросе читалось: «Ты же что-нибудь придумаешь, правда? Ты всегда что-нибудь придумываешь».

Орлов сейчас в руках людей, для которых он не человек и даже не пациент, а всего лишь образец, материал для исследований. И им совершенно наплевать, что этот «образец» — живой человек, отец моей невесты, и что после их «исследований» от него может не остаться ничего, кроме пустой оболочки.

— Мы его найдём, — сказал я Веронике, и мой голос звучал спокойно, ровно, хотя внутри у меня всё клокотало от ярости. — Я обещаю тебе, слышишь? Мы его вернём.

Она подняла на меня глаза — красные, опухшие от слёз, но в их глубине мелькнула искорка надежды, и эта искорка была одновременно наградой и тяжким грузом.

— Как? — спросила она.

— Стой здесь и никуда не уходи, — сказал я. А сам рванул по коридору.

Зайдя за угол, я остановился.

Эмоции схлынули и остался только холодный, спокойный разум.

Что-то здесь не складывалось, и это «что-то» царапало мне мозг, как заноза под ногтем.

Серебряный и Шпак были профессионалами, причём профессионалами высочайшего класса, людьми, которые всю жизнь провели в тени, манипулируя сознанием и стирая следы. Менталисты такого уровня не устраивают громких похищений средь бела дня, не прорываются через КПП и уж точно не оставляют целую толпу свидетелей, которые потом будут рассказывать всем желающим, как двое столичных гостей увезли пациента прямо из-под носа охраны.

Это было слишком топорно для них. Слишком… театрально.

— Двуногий, — голос Фырка прозвучал у меня в голове, и в нём слышалось беспокойство. — Ты чего завис? У тебя такое лицо, будто ты решаешь дифференциальное уравнение третьего порядка.

— Думаю, — ответил я мысленно.

— О чём?

— О том, что профессиональные шпионы не устраивают цирковых представлений. Серебряный мог бы просто усыпить всех в этом коридоре и вынести Орлова так, что никто бы ничего не заметил до утра.

Фырк помолчал, переваривая услышанное, а потом его глаза загорелись тем особым огнём, который появлялся у него всегда, когда он чуял след.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что нам нужно искать не машину, а то, от чего нас пытаются отвлечь. Фырк, на разведку! Быстро! Ищи их след, настоящий след, а не эту показуху!

Фырк исчез — просто растворился в воздухе, как утренний туман под лучами солнца — и я остался стоять вдали от хаоса. Мой мозг работал на полную мощность, перебирая варианты и просчитывая вероятности.

Прошла минута. Может, две. А потом Фырк материализовался прямо у меня на плече, и его синяя шёрстка стояла дыбом от возбуждения.

— Двуногий, ты был прав! — выпалил он так громко, что я невольно дёрнулся, хотя, конечно же, никто кроме меня его не слышал. — Они никуда не уехали! Настоящий след ведёт вниз, в подвал старого корпуса! Там такой фон магический, что у меня усы завились!

Я развернулся и направился к служебной лестнице. Шел уверенно, как человек, который точно знает, куда и зачем идёт, хотя внутри у меня всё клокотало от нетерпения.

Подвал старого корпуса встретил меня запахом пыли и сырости.

Тусклые лампы под потолком едва разгоняли полумрак, трубы отопления гудели где-то в темноте, и вся эта атмосфера напоминала декорации к фильму ужасов — знаете, тот момент, когда главный герой спускается в подвал, хотя любой здравомыслящий человек на его месте бежал бы в противоположную сторону.

— Уютненько тут, — прокомментировал Фырк, озираясь по сторонам. — Прям как у меня на чердаке, только без крыс. Хотя нет, вон одна побежала.

Я не стал отвечать, потому что увидел то, что искал.

В дальнем углу подвала, среди штабелей старых коробок и стеллажей с архивными папками, горела сфера — идеально круглая, молочно-белая, пульсирующая мягким светом, который отбрасывал на стены причудливые тени.

Внутри сферы, точнее, под ней, на расстеленном прямо на бетонном полу одеяле лежал Сергей Петрович Орлов, и его лицо было таким же неподвижным и восковым, каким я видел его в реанимации.