Над ним стоял Игнатий Серебряный, и выглядел он так, будто только что пробежал марафон в полной выкладке. Его обычно безупречно уложенные волосы растрепались и прилипли ко лбу, под мышками расплылись тёмные пятна пота, а руки, вытянутые над сферой, дрожали от напряжения.

С его пальцев срывались искры — настоящие искры, голубоватые и потрескивающие, как разряды статического электричества, только в тысячу раз ярче.

Шпак сидел рядом на перевёрнутом деревянном ящике и выглядел так, будто ему смертельно скучно, как студент на лекции по истории Древней Руси, которого заставили прийти под угрозой отчисления.

— Шпак! — голос Серебряного был хриплым и сдавленным, как у человека, который из последних сил держит что-то очень тяжёлое. — Смени меня! Я теряю сигнал!

Шпак закатил глаза с видом «вечно ты драматизируешь», но поднялся со своего ящика и подошёл к сфере, вытягивая руки в точно таком же жесте. Искры перетекли с пальцев Серебряного на его пальцы, и сфера мигнула, но не погасла.

— Что всё это значит? — спросил я, выходя из тени и скрещивая руки на груди. Мне нужны объяснения, и я их получу.

Серебряный обернулся, и на его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с раздражением.

— Разумовский. Быстро ты нас нашёл.

— У меня хороший нюх.

— Знаем, мы твой нюх, — он усмехнулся и бросил взгляд на Фырка как будто видел его. А тот в свою очередь немедленно напыжился. — Но это сейчас не важно. Важно то, что у нас проблемы.

— Я заметил. Какого рода проблемы?

Серебряный провёл ладонью по мокрому лбу, размазывая пот, и тяжело опустился на ближайший ящик, будто его ноги больше не держали.

— Архивариус, — сказал он, и это имя прозвучало в полутьме подвала как проклятие. — Он активировал закладку в мозгу Орлова. Ту самую, которую мы нашли утром. Хотел либо взорвать его ментально, превратив в овощ, либо перехватить контроль и использовать как оружие против нас. Нам пришлось изолировать его здесь, где стены толстые, и где можно работать, не опасаясь, что кто-нибудь случайно зайдёт и собьёт настройку.

— А Вероника? В ней же тоже был паразит.

— Шпак проверил сразу — у нее все чисто. Мы считаем, что нулевой паразит был у ее отца, а потом уже он перелез на нее. Думаем таков и был план архивариуса.

Я посмотрел на светящуюся сферу, на неподвижное лицо Орлова под ней, на Шпака, который стоял с вытянутыми руками и сосредоточенным выражением лица.

— А спектакль с похищением? Перепуганные охранники, истерика на всё отделение?

— Отвлечение, — Серебряный криво усмехнулся. — Архивариус — это не один человек, Разумовский. Это спрут. Его щупальца везде. Его люди везде. И кто-то из них точно есть в этой больнице, иначе как объяснить, что он узнал о нашем приезде так быстро? Мы должны были создать иллюзию, что увезли Орлова, чтобы эти сообщники думали, что дело сделано, и не мешали нам работать.

— Логично, — признал я, хотя внутри у меня всё ещё бурлило раздражение от того, что меня не предупредили. — Но можно было сказать мне. Я бы не стал мешать.

— Нельзя было, — Серебряный покачал головой. — Твоя реакция должна была быть настоящей. Шок, гнев, беспомощность. Если бы ты знал — ты бы сыграл иначе, и любой опытный наблюдатель это заметил бы.

Я помолчал, переваривая услышанное, а потом усмехнулся — невесело, но с долей облегчения, которое сам от себя не ожидал.

— Я уж думал, вы реально свалили. Забрали Орлова и увезли в свою столичную лабораторию, как обещали. Разбирать на запчасти.

Серебряный посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и в его обычно холодных глазах мелькнуло уважение.

— Я знаю тебя, Разумовский, — сказал он, и в его голосе не было ни капли иронии или насмешки. — Знаю, на что ты способен, когда кто-то угрожает твоим людям. Я бы не стал тебя подставлять. Не потому, что боюсь, хотя, признаюсь, связываться с тобой — удовольствие сомнительное. А потому, что мы на одной стороне. Как бы странно это ни звучало.

— Ого! — Фырк аж подскочил у меня на плече, и его глаза стали размером с блюдца. — Вот это признание! Двуногий, ты слышал⁈ Сам Серебряный, гроза менталистов, ледяная глыба в человеческом обличье, только что сказал, что вы на одной стороне! Это надо записать и в рамочку повесить!

Я не стал отвечать Фырку, но где-то внутри, в том месте, где живут такие глупые вещи, как доверие и надежда, что-то едва заметно потеплело. Серебряный был манипулятором, циником и, вероятно, социопатом, но он был честен в одном: он никогда не давал обещаний, которые не собирался выполнять. И если он говорил, что мы на одной стороне — значит, так оно и было.

По крайней мере, пока наши интересы совпадали.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Допустим, я тебе верю. Что дальше?

Я подошёл ближе к сфере, разглядывая Орлова. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым, как у человека, который видит хороший сон.

— Он выживет?

— Если мы успеем нейтрализовать закладку — да. Если нет… — Серебряный не договорил, но его молчание было красноречивее любых слов.

— Сколько времени нужно?

— Несколько часов. Может, до утра. Шпак и я будем работать посменно.

Я помолчал, обдумывая услышанное, а потом задал вопрос, который вертелся у меня на языке с самого начала:

— Я хочу привести сюда Веронику. Она должна знать, что её отец жив.

Серебряный покачал головой, и в его жесте была усталая категоричность человека, который уже много раз объяснял очевидные вещи.

— Нет. Её эмоции — это шум. Белый шум, который собьёт настройку и может стоить её отцу жизни. Скажи ей правду, но не приводи сюда. И больше никому ни слова. Пусть Кобрук и остальные продолжают искать «похитителей» и перекрывать выезды. Чем больше суеты наверху, тем меньше внимания к тому, что происходит здесь.

Я хотел возразить, но понимал, что он прав. Эмоции Вероники сейчас были как оголённый нерв, и любое прикосновение к этому нерву могло вызвать взрыв, последствия которого невозможно предсказать.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Я передам ей. Но если с Орловым что-то случится…

— Если с Орловым что-то случится, — перебил Серебряный, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на искренность, — это будет означать, что Архивариус сильнее, чем мы думали. И тогда у всех нас будут проблемы гораздо серьёзнее, чем гнев одной девушки.

Я нашёл Веронику в пустой палате реанимационного отделения — той самой, где ещё час назад лежал её отец. Она забилась сюда, спасаясь от толпы и суеты, и сидела на стуле у пустой кровати, обхватив себя руками, глядя на смятые простыни невидящим взглядом человека, который пережил слишком много за слишком короткое время.

Я вошёл, тихо прикрыл за собой дверь и повернул защёлку.

— Он жив, — сказал я, и эти два слова прозвучали в тишине палаты как выстрел. — Твой отец жив. Он здесь, в подвале старого корпуса. Менталисты его не похитили — они его спасают.

Вероника подняла на меня глаза — красные, опухшие, но всё ещё красивые — и я видел, как в них сменяются эмоции: недоверие, надежда, облегчение, снова недоверие.

— Правда? — её голос дрогнул. — Ты не… ты не пытаешься меня просто успокоить?

— Я видел его своими глазами. Он лежит под защитным контуром, Серебряный и Шпак работают над тем, чтобы нейтрализовать какую-то ментальную закладку, которую активировал Архивариус. Это займёт несколько часов, может, до утра, но они уверены, что справятся.

Она закрыла лицо руками, и её плечи затряслись — но это были уже не рыдания отчаяния, а слёзы облегчения, которые льются, когда самое страшное оказывается не таким страшным, как ты думал.

— Почему… почему они не сказали? Почему устроили этот спектакль?

— Потому что кругом враги, — я взял её за плечи и заставил посмотреть мне в глаза. — Вероника, послушай меня внимательно. Паразит в твоём отце был не случайным. Кто-то в этой больнице работает на Архивариуса. Кто-то, кого мы, возможно, видим каждый день. И этот кто-то не должен узнать, что менталисты никуда не уехали. Ты понимаешь, что это значит?