Илья Разумовский стоял у изголовья кровати, держа в руках телефон с загруженной музыкой. Его лицо было спокойным, сосредоточенным. Ни следа волнения или неуверенности. Он знал, что делает. Знал, что увидит.

Семён завидовал этой уверенности. Сам он такой уверенности не чувствовал. Слишком много неизвестных, слишком много «а что если». Что если они ошиблись? Что если никакой опухоли нет? Что если всё это — просто совпадение, которое они приняли за закономерность?

— Начинаем, — сказал Разумовский. — Александра, стандартный протокол осмотра надключичной области. Левая сторона. Сначала смотрим в покое, без стимуляции.

Зиновьева кивнула и приложила датчик к шее Инги. На экране появилось чёрно-белое изображение: мешанина тканей, пульсирующие сосуды, тёмные тени нервных стволов. Для неподготовленного глаза — просто хаос серых оттенков. Для специалиста — карта, которую нужно уметь читать.

— Визуализирую плечевое сплетение, — комментировала Зиновьева, медленно перемещая датчик. — Начинаю с корешков. С5… С6… С7… С8… Т1… Все в норме, без видимых изменений структуры.

Она изменила угол датчика.

— Перехожу к стволам. Верхний ствол — норма. Средний ствол — норма. Нижний ствол…

Пауза.

— Нижний ствол — без видимых патологий.

Тарасов хмыкнул.

— Как я и говорил. Там ничего нет. Либо опухоль слишком мала для визуализации, либо…

— Либо она прячется, — перебил Разумовский. — Пока не разбудим. Продолжайте сканирование, Александра. Зафиксируйте датчик в области нижнего ствола и не двигайте его.

Зиновьева послушно зафиксировала датчик в одном положении. На экране застыло изображение: фрагмент плечевого сплетения, тёмные полосы нервов на фоне серой мышечной ткани. Картинка была чёткой, детальной — современное оборудование позволяло видеть структуры размером в доли миллиметра.

И всё равно там ничего не было. Никаких аномалий, никаких образований. Просто здоровые ткани.

— Я включаю музыку, — сказал Разумовский. — Все смотрите на экран. Не отвлекайтесь.

Он нажал кнопку.

Скрипка запела.

Сначала тихо, едва слышно. Мелодия лилась из динамика телефона, отражаясь от кафельных стен, наполняя кабинет нежным, почти потусторонним звучанием. Низкие ноты, мягкие и тёплые.

Семён смотрел на экран.

Ничего. Ткани оставались неподвижными. Никакой реакции.

Разумовский прибавил громкость.

Мелодия стала отчётливее. Скрипка поднималась выше, переходя в средний регистр. Ноты становились ярче, звонче.

По-прежнему ничего.

— Выше, — пробормотал Разумовский себе под нос. — Нужно выше.

Он переключил трек. Новая мелодия была совсем другой — быстрой, виртуозной, с высокими нотами, которые, казалось, царапали потолок.

И тогда он увидел.

Сначала ему показалось, что это артефакт. Помеха от динамика. Случайное мерцание пикселей на экране. Но потом…

В глубине тканей, там, где нервные стволы сплетались в тугой узел, что-то шевельнулось.

— Там! — выдохнула Зиновьева. — Видите?

Все наклонились к экрану.

Крошечная точка, едва заметная на фоне окружающих структур. Она пульсировала. Расширялась и сжималась в такт музыке, как маленькое сердце. Как крошечный барабан, отбивающий ритм.

— Боже мой, — Тарасов подался вперёд так резко, что чуть не ударился лбом об экран. — Оно… оно танцует.

— Увеличьте, — скомандовал Разумовский.

Зиновьева повернула ручку зума. Изображение приблизилось, и теперь точка была видна отчётливее.

Размером с рисовое зерно, как и говорил Илья. Прилепившаяся к нервному стволу, как пиявка к жертве. И она не просто пульсировала — она вибрировала. Дрожала. Резонировала на каждой высокой ноте, раздуваясь и сжимаясь с пугающей регулярностью.

— Невероятно, — голос Зиновьевой был почти благоговейным. — Я никогда… за двадцать лет практики… я никогда не видела ничего подобного.

— Смотрите на окружающие ткани, — сказал Разумовский. — На нервы вокруг неё.

Семён присмотрелся. И понял, что имел в виду Разумовский.

Нервные волокна вокруг опухоли начинали подрагивать. Вибрация передавалась от образования к нервам, как круги по воде от брошенного камня. Или как звук передаётся по натянутой струне.

— Оно заставляет их резонировать, — прошептал Семён. — Оно передаёт вибрацию на нервы, и они…

— Посылают хаотичные импульсы, — закончил Разумовский. — Именно. Как я и говорил, опухоль работает как передатчик. Она принимает звуковую волну и конвертирует её в электрический сигнал, который бьёт по всему сплетению.

— Ля первой октавы, — Зиновьева сверилась с показаниями анализатора частот, который она запустила параллельно. — Четыреста сорок герц. Стандартная настройка для скрипки. Резонансная частота опухоли совпадает с частотой, на которой играет её инструмент.

— Конечно совпадает, — Разумовский кивнул. — Она скрипачка. Играет по несколько часов в день. Каждый день. Годами. Её организм буквально пропитан этой частотой. И опухоль, которая росла внутри неё, адаптировалась. Настроилась на ту же волну, как радиоприёмник настраивается на станцию.

Он выключил музыку.

Точка на экране перестала пульсировать. Замерла, слившись с окружающими тканями. Стала почти невидимой — просто ещё одна тень среди теней.

— Вот почему МРТ ничего не показывало, — сказал Разумовский. — В покое опухоль практически неотличима от нервной ткани. Она проявляет себя только под воздействием триггера. Только когда слышит свою ноту.

Тарасов выпрямился. Его лицо было мрачным, сосредоточенным. Охотничий азарт в глазах сменился чем-то другим. Тревогой? Страхом?

— Я вижу проблему, — сказал он медленно, тщательно подбирая слова. — Большую проблему.

— Говори.

— Она вросла в сплетение. Вы видели? Она буквально сидит на нервном стволе, как клещ на собаке. Это не инкапсулированная опухоль, которую можно вылущить из капсулы. Это… — он поискал слова, — это как пытаться снять паутину с паука, не потревожив паука.

Семён посмотрел на экран, где всё ещё застыло последнее изображение. Тёмная полоса нервного ствола, и на ней — едва заметная точка. Такая маленькая. Такая безобидная на вид. И такая смертельно опасная.

— Там клубок нервов, — продолжал Тарасов. — Плечевое сплетение — это сотни волокон, отвечающих за чувствительность и движение всей руки. Каждое волокно — как провод в электрощитке. Перережь не тот — и обесточишь целый дом.

— Я знаю анатомию, Глеб.

— Тогда вы понимаете, что это не вырезать. Не обычным способом. Одно неверное движение скальпелем — и она никогда больше не поднимет левую руку. Не говоря уже о том, чтобы играть на скрипке.

— Я знаю.

— Это операция уровня бога. Не человека. Нужна микрохирургия такой точности, какой я не видел никогда. Никогда, понимаете?

— Я понимаю.

— Тогда что вы предлагаете?

Разумовский посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. На мгновение Семёну показалось, что он видит в этих глазах что-то странное. Не страх, не сомнение. Что-то похожее на… предвкушение?

— Предлагаю попробовать, — сказал Разумовский спокойно. — Найти необычный способ для необычной проблемы.

Семён стоял у стены и чувствовал, как холодок пробегает по спине.

Загадка была разгадана. Они нашли врага. Увидели его, измерили, поняли, как он работает.

Но победить его… победить его казалось невозможным.

И всё же в голосе Разумовского не было ни капли сомнения.

Ситуационный центр гудел от напряжения.

Я стоял у интерактивной доски, на которой светилась увеличенная картинка с УЗИ: маленькая точка, прилепившаяся к нервному стволу, как паразит к хозяину. Рядом я вывел схему плечевого сплетения из анатомического атласа, подписав основные структуры.

Корешки. Стволы. Пучки. Ветви. Целая вселенная нервных волокон в пространстве размером с кулак.

И где-то там, в самом центре этой вселенной — враг.

Команда расселась вокруг стола. Все были здесь.