— Тогда что? Что вы предлагаете в качестве объяснения?

— Покажу. Иди сюда.

Я подошёл к кровати и откинул одеяло, обнажая левое плечо Инги. Бледная кожа, усыпанная мелкими веснушками. Тонкая ключица, выступающая под кожей. Ямка над ней — там, где под тонким слоем тканей скрывалось плечевое сплетение.

— Дай руку.

— Что?

— Дай руку, Глеб. Правую.

Он посмотрел на меня с подозрением, но протянул руку. Я схватил его за запястье — он попытался отдёрнуть, но я держал крепко — и приложил его ладонь к шее Инги. Чуть выше ключицы, туда, где пульсировала сонная артерия и где под слоями мышц и фасций прятался узел нервов.

— Что ты делаешь⁈ — он дёрнулся.

— Молчи и чувствуй.

Я включил музыку.

Скрипка запела снова. Ноты, чистые и пронзительные. Ля первой октавы, стандартная настройка. Четыреста сорок герц — частота, от которой настраивают все инструменты симфонического оркестра.

И частота, которая убивала Ингу Загорскую.

Я смотрел на лицо Тарасова.

И видел, как оно менялось.

Сначала раздражение. Потом недоумение. Потом… страх? Нет, не страх. Потрясение. Фундаментальное потрясение человека, чья картина мира только что треснула пополам.

Его глаза расширились. Челюсть отвисла. Он смотрел на свою руку, лежащую на шее Инги, с выражением человека, который только что увидел привидение.

— Там… — его голос был хриплым, севшим. — Там жужжит. Как… как трансформатор. Или…

Он сглотнул.

— Или как струна. Под пальцами. Глубоко внутри. Что-то… вибрирует.

— Именно.

— Дайте и мне! — попросила Зиновьева. Она бесцеремонно отодвинула пальцы Тарасова, подойдя ближе. И тоже застыла с открытым ртом. — Впервые такое вижу!

Я выключил музыку.

Зиновьева отдёрнула руку так резко, как будто обожглась. Тарасов отступил на шаг, потом ещё на один. Его лицо было бледным, на лбу выступили капельки пота.

— Что это было? — его голос дрожал. — Что, чёрт возьми, это было⁈

— Это, — я обвёл взглядом всех троих, — наш диагноз.

Я подошёл к окну и повернулся к ним лицом. За спиной темнел ночной город, редкие огни мерцали в окнах соседних зданий. Впереди — три пары глаз, ждущих объяснений.

— Физический резонанс, — начал я. — В плечевом сплетении Инги Загорской есть образование. Маленькое, размером с рисовое зерно. Скорее всего, гломусная опухоль или невринома — точный гистологический диагноз узнаем после операции, если до неё дойдёт. Образование настолько мало, что не видно на стандартном МРТ. Оно сливается с окружающими тканями, мимикрирует под нормальную нервную ткань.

— Но почему… — начала Зиновьева.

— Дайте договорить. У этой опухоли есть одна особенность. Уникальная, возможно, единственная в своём роде. Она работает как камертон. Или как микрофон, если вам так понятнее.

Я сделал паузу, давая информации усвоиться.

— Определённая частота звука — в данном случае стандартные ноты скрипки, примерно ля первой октавы — заставляет опухоль вибрировать. Она входит в резонанс со звуковой волной, как хрустальный бокал входит в резонанс с голосом оперной певицы.

— И разбивается, — тихо сказал Семён.

— Нет. Хуже. Опухоль не разбивается, она слишком мала и эластична для этого. Но её вибрация передаётся на окружающие нервы. Она посылает хаотичные электрические импульсы по нервным волокнам, как молоточек бьёт по клавишам пианино.

Я показал на левую руку Инги.

— Сначала импульсы бьют по нервам, идущим к руке. Результат — спазм мышц. Такой сильный, что вывихивает пальцы.

Показал на грудную клетку.

— Потом импульсы добираются до диафрагмального нерва. Результат — паралич диафрагмы. Она не может дышать.

Поднял руку выше, к сердцу.

— В следующий раз импульсы могут добраться до нервов, регулирующих сердечный ритм. Результат — фибрилляция. Остановка сердца. Смерть.

Тишина.

Зиновьева первой обрела дар речи.

— Это… это невозможно, — но в её голосе не было убеждённости. — Опухоли не резонируют на звук. Это противоречит всем законам физиологии. Я никогда не читала ни о чём подобном…

— Потому что таких случаев единицы во всей мировой литературе. И большинство из них не были правильно диагностированы. Сколько музыкантов умерло от «внезапной сердечной смерти» во время концертов? Сколько из них на самом деле были убиты своей собственной музыкой?

Тарасов тяжело опустился на стул.

— Твою мать, — сказал он. — Твою же мать. Я чувствовал это. Чувствовал, как оно жужжит под кожей.

— Теперь ты понимаешь, почему МРТ ничего не показывало?

— Потому что в покое оно невидимо, — Зиновьева кивнула, и в её глазах загорелся огонёк понимания. — Оно проявляет себя только под воздействием триггера. Только когда слышит свою частоту.

— Именно. Как хамелеон, который становится видимым только когда двигается.

— Но как… — Семён запнулся. — Как это возможно? Физически? Какой механизм?

— Гломусные опухоли содержат хеморецепторные клетки, — объяснил я. — Эти клетки способны реагировать на внешние стимулы — изменения давления, концентрации кислорода, механические воздействия. А невриномы растут из шванновских клеток, которые образуют миелиновую оболочку нервов. Миелин — отличный проводник механических колебаний, как изоляция провода проводит вибрацию.

Я сделал паузу.

— Представьте, что в нервном сплетении застряла маленькая горошина. Обычная горошина, ничего особенного. Она мешает, давит, но не более того. А теперь представьте, что эта горошина сделана из особого материала, который начинает дрожать, когда слышит определённую ноту. Как струна, настроенная на определённую частоту.

— Резонансная частота, — сказал Семён. — Как мост Такома.

— Как мост Такома, — подтвердил я. Приятно, когда кто-то понимает аналогии. — Частота скрипки совпадает с собственной частотой колебаний опухоли. Возникает резонанс. Амплитуда колебаний возрастает многократно. И опухоль начинает бить по окружающим нервам, как молоток по наковальне.

Тарасов медленно поднял голову.

— И что теперь? — его голос был тихим, хриплым. — Как это лечить?

Я посмотрел ему в глаза.

— Есть только один способ. Скальпель. Но сначала…

Кабинет ультразвуковой диагностики был залит холодным светом ламп.

Семён стоял у стены, стараясь не мешать и одновременно видеть всё происходящее. Его сердце колотилось от волнения, как у студента перед экзаменом. То, что он увидел в палате, перевернуло всё его понимание медицины. Опухоль, которая поёт вместе со скрипкой. Резонанс, который убивает. Звучало как сюжет фантастического романа. Как бред воспалённого воображения.

Но он сам видел, как дрожала кривая на мониторе. Сам слышал, как Тарасов — скептик из скептиков, человек, который не верил ни во что, кроме скальпеля и собственных рук — признал, что чувствует вибрацию под пальцами.

Это было реально. Невероятно, невозможно, но реально.

Ингу перевезли из реанимации на каталке. Аппарат ИВЛ ехал рядом, подключённый к портативному блоку питания. Он мерно шипел, вдувая воздух в её лёгкие с механической точностью.

Шшш-клац. Шшш-клац.

Ритм, который стал для Семёна чем-то вроде фонового шума — он уже почти не замечал его.

Зиновьева сидела за пультом УЗИ-аппарата, готовя датчик. Её движения были точными, профессиональными, отработанными до автоматизма. Нанесение геля, проверка настроек, калибровка глубины и частоты. Что бы там ни говорили о её характере, специалистом она была первоклассным.

Но Семён заметил, как подрагивают её пальцы. Она тоже волновалась. Тоже понимала, что сейчас произойдёт что-то важное, что-то, что изменит их понимание этого случая.

Тарасов стоял у монитора, скрестив руки на груди. Его любимая поза — защитная, закрытая, готовая к обороне. Но в его глазах горел новый огонь. Не скептицизм или раздражение. Что-то похожее на охотничий азарт. Огонь человека, который наконец-то нашёл след добычи после долгих блужданий в темноте.