Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Почему ты не посмотрел глубже?

— Куда глубже? — он развёл руками, и в его голосе зазвенело раздражение. — Всё очевидно. Внешний вид. Анамнез. Клиника. Социальный статус. Что ещё нужно? Рентген черепа, чтобы убедиться, что мозг на месте?

— Анализы.

Я достал из кармана халата планшет. Стандартный планшет Муромской больницы, на котором были открыты результаты лабораторных исследований. Протянул ему.

— Читай.

Грач взял планшет с видом человека, которому предлагают посмотреть на карточный фокус, заранее зная, что это обман. Он был уверен, что ничего интересного там не найдёт. Как будто это очередная попытка затянуть время и отвлечь внимание, чтобы увести разговор в сторону.

Он ошибался.

Его глаза начали скользить по строчкам. Сначала быстро, небрежно — как читают что-то неважное. Потом медленнее. Потом совсем медленно.

Я видел, как меняется выражение его лица. Его самодовольная усмешка исчезала и появлялось недоумение. А затем недоумение сменилось чем-то похожим на тревогу.

— Вслух, пожалуйста, — попросил я. — Для протокола. Ты же любишь, когда всё по протоколу?

Он бросил на меня злой взгляд, но подчинился.

— Холестерин общий… — голос дрогнул, едва заметно, на долю секунды, но я это услышал, — одиннадцать и семь ммоль на литр.

— Норма — до пяти и двух. Превышение более чем в два раза. Продолжай.

— Натрий… — он сглотнул, — сто девятнадцать ммоль на литр.

— Норма — от ста тридцати шести до ста сорока пяти. Критическая гипонатриемия. При таком уровне натрия возможны судороги, кома, отёк мозга. Ещё.

— Креатинфосфокиназа… — он замолчал. Уставился на цифру, словно не веря своим глазам.

— Сколько?

— Восемьсот сорок единиц на литр.

— При норме до ста семидесяти. Превышение почти в пять раз. Что это тебе говорит, Денис?

Он молчал. Планшет в его руках мелко подрагивал. Едва заметно, но я видел. И Фырк видел.

— Двуногий, — голос фамильяра звенел от возбуждения, — он плывёт. Он реально плывёт. Ещё немного и потонет.

— Не торопимся. Пусть сам осознает.

— Это не картина алкогольной энцефалопатии, — сказал я, забирая планшет и кладя его на тумбочку рядом с кроватью. — У хронических алкоголиков холестерин обычно снижен — печень не справляется с его синтезом. Натрий может быть понижен, но не настолько критично — обычно это связано с острым отравлением, а не с хронической патологией. А КФК… креатинфосфокиназа повышается при распаде мышечной ткани. Миопатия. Разрушение мышц. Это не характерно для простого алкоголизма, Денис. Совсем не характерно.

— Это… — он начал, но я не дал ему договорить.

— Подойди сюда.

Я указал на кровать. На место рядом с изголовьем, где лежала рука Настасьи Андреевны.

Грач не двинулся с места. Стоял, вцепившись в изножье кровати, словно это был спасательный круг.

— Подойди, — повторил я. Жёстче и настойчивее. — Или ты боишься?

Это сработало. Всегда срабатывает. Никто не хочет признавать, что боится. Особенно такие люди, как Грач.

Он шагнул вперёд. Медленно, неохотно, сжав челюсти так, что желваки заходили под кожей. Встал рядом со мной, глядя на пациентку сверху вниз.

Я взял руку Настасьи Андреевны. Осторожно, бережно, как берут что-то хрупкое и ценное. Её пальцы были холодными — холоднее, чем должны быть у живого человека. Почти ледяными.

— Потрогай.

— Зачем?

— Потрогай кожу. Ты же диагност, Денис. Ты же умеешь ставить диагнозы. Лучший выпускник своего курса, гордость Владимирской академии, надежда российской медицины. Покажи мне свои навыки. Диагностируй.

Сарказм в моём голосе был очевиден. Грач это слышал. И это его злило — я видел, как вспыхнули его глаза и побелели костяшки пальцев сжатых в кулак.

Но он подчинился.

Протянул руку. Коснулся кожи пациентки кончиками пальцев. Едва-едва, как будто боялся обжечься. Или заразиться.

— Что ты чувствуешь?

— Кожа… — он нахмурился. Провёл пальцами по тыльной стороне кисти, по предплечью. — Сухая. Грубая. Шершавая.

— Как пергамент, верно? Плотная, утолщённая, с желтоватым оттенком. Это называется микседема, Денис. Слизистый отёк. Специфическое изменение кожи, которое бывает при… — я сделал паузу, — … при определённых состояниях. Но мы к этому ещё вернёмся.

Я отпустил руку пациентки и положил её обратно на одеяло.

— А теперь посмотри внимательно. Очень внимательно. Где сосудистые звёздочки?

— Что?

— Телеангиэктазии. Расширенные капилляры на коже лица, шеи, груди. Классический признак алкогольного поражения печени. Ты же сам сказал — алкогольная энцефалопатия. Цирроз. Терминальная стадия. При такой картине кожа должна быть покрыта этими звёздочками, как небо — созвездиями. Где они?

Грач наклонился ближе. Вгляделся в лицо Настасьи Андреевны. В её шею. В то, что было видно над краем больничной рубашки.

Его лоб покрылся испариной. Я видел, как капельки пота выступают у корней волос, как блестят на висках.

— Их… нет, — признал он наконец. Голос был хриплым и надломленным, словно он выдавливал слова сквозь сжатое горло.

— А печёночные ладони? Пальмарная эритема? Красные ладони с желтоватым оттенком — ещё один классический признак цирроза? Посмотри.

Он взял руку пациентки сам уже без моего напоминания и перевернул её ладонью вверх. Ладонь была бледной. Почти белой. С лёгким восковым отливом, который я видел раньше.

— Нет, — сказал Грач. Голос был едва слышен.

— Нет. Потому что это не цирроз. И не алкоголизм. А кое-что совсем, совсем другое.

Я отодвинул одеяло с её шеи. Осторожно, не торопясь. Обнажил горло, ключицы, верхнюю часть груди.

И там, чуть ниже кадыка, на передней поверхности шеи, белел шрам.

Старый. Побелевший от времени. Почти незаметный на фоне отёчной, серовато-жёлтой кожи. Тонкая горизонтальная линия, похожая на след от ожерелья или цепочки. Только это был не след от украшения.

— Видишь?

Грач уставился на шрам. В его глазах что-то мелькнуло. Непонимание — ещё нет. Но предчувствие понимания. Тень догадки. Первый проблеск осознания того, что он совершил чудовищную ошибку.

— Тиреоидэктомия, — сказал я. — Удаление щитовидной железы. Судя по виду шрама и технике наложения швов — операция была сделана лет двадцать назад, может, двадцать пять. Тогда ещё не было лапароскопических методов, резали по старинке, открытым доступом. Отсюда такой заметный рубец.

Я сделал паузу. Дал ему время переварить информацию.

— Она жила на заместительной гормональной терапии, Денис. L-тироксин, каждое утро, натощак, за полчаса до еды. Одна маленькая таблетка, которая заменяла ей работу целого органа. Она принимала её всю жизнь. Двадцать лет. Каждый божий день.

Я посмотрел ему в глаза.

— А когда оказалась на улице, когда потеряла дом, работу, документы, деньги — когда жизнь рухнула и от неё остались только осколки — она перестала принимать лекарства. Не потому что хотела умереть. Просто… просто стало не до того. Просто не было денег на аптеку. И не было сил дойти до врача. Просто так случилось.

Грач молчал. Планшет давно выскользнул из его пальцев и упал на кровать, но он этого не заметил.

— Это не деменция, Денис, — я произнёс это медленно, чётко, впечатывая каждое слово ему в мозг. — И не алкогольная энцефалопатия. Не было терминальной стадии чего бы то ни было.

Пауза.

— Это микседематозная кома. Тяжелейший декомпенсированный гипотиреоз.

Ещё пауза.

— И это лечится.

Я дал ему несколько секунд тишины. Пусть переварит и осознает. Почувствует всю глубину своей ошибки.

— Отёк мозга и мягких тканей из-за критической нехватки тиреоидных гормонов, — продолжил я, когда молчание затянулось достаточно. — Замедление всех обменных процессов — отсюда брадикардия и гипотермия. Нарушение водно-электролитного баланса — отсюда гипонатриемия. Накопление холестерина в крови — печень не справляется с его метаболизмом без гормонов щитовидки. Миопатия — разрушение мышечной ткани, потому что без тиреоидных гормонов нормальный обмен веществ в мышцах невозможен.