— Анамнез?

— Ничего подозрительного. Она пользуется одной и той же канифолью уже три года, никаких изменений. Лак на скрипке оригинальный, двухсотлетний, явно не токсичный. Никаких новых продуктов в рационе, никаких новых лекарств, никаких необычных контактов.

Он закрыл блокнот.

— Если она чем-то и отравилась, мы это не нашли.

Я смотрел на экран, где светились результаты всех исследований.

Всё чисто. Всё в норме. По всем показателям, параметрам и критериям. Здоровая молодая девушка без единой патологии.

Которая ломает себе пальцы силой собственных мышц.

— Красивая теория развалилась, — констатировал Тарасов. — Ни дистонии, ни отравления, ни структурных изменений. Пациентка здорова. Официально.

— Но пальцы она себе вывихнула, — тихо сказал Семён. — Это же было. Мы все видели.

Тишина повисла над столом.

Зиновьева нахмурилась.

— Может, это всё-таки психосоматика? Конверсионное расстройство? Истерический спазм? В литературе описаны случаи, когда при конверсионных расстройствах…

— Истерический спазм не вывихивает суставы, — прервал я. — Конверсия даёт псевдопаралич, псевдослепоту, псевдосудороги. Но она не создаёт реальных повреждений. А у Инги реальный вывих. Был реальный.

— Тогда что это?

— Не знаю.

Я произнёс это спокойно, без смущения. Не знать — нормально. Главное, признавать это и продолжать искать.

— Мы что-то упускаем. Что-то базовое, очевидное. Что-то, что лежит на поверхности, а мы смотрим мимо.

— Например? — Тарасов скептически приподнял бровь.

— Если бы я знал, это не было бы упущением.

Коровин, до сих пор молчавший, прочистил горло.

— А может, это не в теле? — его хриплый голос прозвучал неожиданно громко в тишине. — Может, это в голове? Не в смысле «она притворяется», а в смысле… ну, там, в мозгах что-то?

— Мы делали неврологический осмотр…

— Осмотр осмотром, а мозги мозгами. Я не доктор, конечно, но… может, там какая-нибудь опухоль? Или что-то такое, что на обычных снимках не видно?

Я задумался. Старик был не так уж неправ. Мы проверили периферические нервы, но не центральную нервную систему. Не мозг.

— МРТ головного мозга не делали, — подтвердила Зиновьева, сверившись с планшетом. — Не было показаний.

— Теперь есть, — сказал я. — Добавляем в список. Завтра…

Сирена взвыла так внезапно, что все подскочили на месте.

Резкий, пронзительный звук. Красный свет замигал под потолком, отбрасывая тревожные блики на стены.

«Код синий! Палата номер один! Код синий! Палата номер один!»

Голос из динамиков был механическим, бесстрастным.

Палата номер один. Инга.

— За мной! — я сорвался с места. — Живо!

Мы влетели в палату через тридцать секунд.

Тридцать секунд бега по коридору, пока двери распахивались перед нами.

Этого едва хватило.

Инга металась на кровати, как рыба, выброшенная на берег. Её тело выгибалось дугой, руки хватались за горло, ноги бились о матрас. Рот был широко открыт, она пыталась вдохнуть, но вместо воздуха из горла вырывался только хрип. Сухой, надсадный, страшный.

Лицо стремительно синело. Губы из розовых стали голубыми, потом фиолетовыми. Глаза выкатились из орбит, в них плескался ужас задыхающегося существа.

Но это было не самое страшное.

На её шее, на левом плече, на верхней части груди прямо у нас на глазах проступали пятна. Багровые, яркие, пульсирующие. Они раползались по коже неровными кляксами, как чернила по мокрой бумаге. Форма у них была странная — ломаная, угловатая. Похожая на следы от ударов молнии или на ожоги крапивой.

Медсестра, дежурившая у кровати, стояла в стороне с белым как мел лицом и трясущимися руками. Она вызвала код, но явно не знала, что делать дальше.

— Анафилактический шок! — закричала Зиновьева, бросаясь к шкафу с медикаментами. — Отёк Квинке! К Адреналин, быстро! Внутримышечно, ноль три миллиграмма!

Она схватила ампулу и начала набирать шприц.

— Стой! — рявкнул Тарасов. Он уже был у кровати, склонившись над пациенткой. — Это не аллергия! Смотри на шею!

Он ткнул пальцем в яремные вены. Они были набухшими, вздувшимися под кожей как синие верёвки.

— Видишь? Вены переполнены! При отёке Квинке такого не бывает! Это тромбоэмболия! Тромб в лёгочной артерии! Она синеет сверху вниз, это центральное нарушение кровообращения!

— Откуда тромб⁈ — Зиновьева остановилась с наполненным шприцем в руке. — Она молодая, здоровая, никаких факторов риска!

— Откуда я знаю⁈ Но посмотри на цианоз! Это классика ТЭЛА!

— Классика ТЭЛА — это одышка и боль в груди, а не пятна на коже!

— А ты много видела ТЭЛА у молодых пациентов⁈

Они спорили, а Инга умирала.

Каждая секунда была на счету. Каждая секунда отнимала у неё кислород, который не поступал в кровь, приближая её к той черте, из-за которой нет возврата.

Я оттолкнул их обоих и склонился над пациенткой.

Сонар.

Мир изменился.

Первым делом я проверил дыхательные пути.

Свободны. Гортань открыта, трахея проходима, никакого отёка, никакого сужения. Воздух мог проходить внутрь без препятствий.

Но он не проходил.

Сосуды. Лёгочная артерия, её ветви, мелкие артериолы.

Чисто. Никаких тромбов, никаких эмболов. Кровь текла свободно, хотя и несла слишком мало кислорода.

Тогда почему она не дышит?

Я опустил взгляд ниже. Грудная клетка. Рёбра. Межрёберные мышцы. Лёгкие. И…

Диафрагма.

Вот оно.

Диафрагма, главная дыхательная мышца, была парализована. Она застыла в неестественном положении, скованная чудовищным спазмом. Не расслабленная, как при параличе нерва. Напряжённая, сведённая судорогой, твёрдая как доска.

Нервы, идущие к ней, полыхали. Диафрагмальный нерв с обеих сторон, оба, светились так ярко. Они были перевозбуждены, как оголённые провода под током. Импульсы сыпались по ним непрерывным потоком, заставляя мышцу сокращаться и сокращаться, без малейшего расслабления.

Тот же самый нервный шторм, что вывихнул ей пальцы, теперь душил её изнутри.

А пятна на коже… я присмотрелся внимательнее. Это был сосудистый спазм. Мелкие артерии под кожей сжимались и расслаблялись хаотично, в случайном порядке. Где-то кровь застаивалась, создавая багровые пятна. Где-то, наоборот, отливала, оставляя бледные участки. Проекция нервной бури, бушевавшей внутри организма.

— Двуногий! — голос Фырка звенел от напряжения. Он сидел на спинке кровати, и его шерсть стояла дыбом. — Нервы! Весь грудной отдел! Такого разряда хватило бы, чтобы остановить сердце!

— Вижу.

Я выпрямился.

— Отставить адреналин!

Мой голос перекрыл хаос. Зиновьева замерла с занесённым шприцем.

— Это не аллергия! — продолжал я. — И не тромб!

— Тогда что⁈ — Тарасов смотрел на меня с требованием ответа.

— Паралич диафрагмы! Спазм дыхательной мускулатуры! Она не может вдохнуть, потому что диафрагма не работает! Сведена судорогой!

— Судорога диафрагмы? — Зиновьева нахмурилась. — Но такого не бывает…

— Сегодня бывает! Нужна интубация, немедленно! Мы должны дышать за неё, пока спазм не пройдёт!

Я повернулся к Тарасову.

— Ларингоскоп! Живо!

Тарасов не стал спорить. Он рванул к шкафу с реанимационным оборудованием, выхватил набор для интубации.

Инга уже почти не двигалась. Её тело обмякло, руки бессильно упали на кровать. Губы стали синими, веки полуопущены. Она теряла сознание от гипоксии.

— Держите её! — я схватил ларингоскоп. — Семён, голову! Запрокинь и зафиксируй!

Семён бросился к изголовью кровати. Его руки нырнули под затылок Инги, осторожно запрокинули голову, выравнивая дыхательные пути.

— Готово!

Я раскрыл рот пациентки. Ввёл клинок ларингоскопа, отодвигая язык в сторону. Голосовая щель открылась передо мной, узкая и неподвижная.

— Трубка!

Тарасов вложил интубационную трубку мне в руку.