Я сел. Посмотрел на Грача, потом на Кобрук.

— Что случилось?

— ЧП, — сказала Кобрук. Её голос был тусклым, безжизненным. — Финансовое.

— Не ЧП, — перебил Грач, откусывая очередной кусок яблока. — Преступление, Анна Витальевна. Давайте называть вещи своими именами. Растрата.

Я повернулся к нему.

— Что?

— Растрата, — повторил он с удовольствием. — Нецелевое расходование средств больницы. Нарушение финансового протокола. Возможно — халатность. Возможно — что-то похуже.

— О чём ты говоришь вообще? — нахмурился я.

Грач положил яблоко на стол — прямо на документы Кобрук, оставив мокрый след — и достал из папки несколько листов.

— Помните пациентку из приёмного покоя? Пожилая женщина, расслоение аорты, экстренная операция? Настасья Андреевна Зайцева.

Я помнил. Конечно, помнил. Та самая бабушка, которую Семён спас в приёмном, пока я возился с Ингой. Та самая операция, которой он так гордился.

— Помню. Что с ней?

— Она выжила. Благодаря твоему подчинённому… — Грач заглянул в бумаги, — Семёну Величко. Операция прошла успешно. Протезирование аорты, если не ошибаюсь?

— И?

— И у меня возник вопрос. — Грач сложил руки на груди. — Кто за это заплатил?

Я моргнул.

— В смысле?

— В прямом смысле, Илья Григорьевич. Операция такого уровня стоит как крыло самолёта. Протез аорты, расходные материалы, аппарат искусственного кровообращения, реанимационная бригада, послеоперационный уход… — он загибал пальцы. — По моим подсчётам, общая стоимость довольно круглая…

— Это экстренная помощь, — сказал я. — Она умирала. Мы обязаны…

— Обязаны — что? — Грач наклонился вперёд. — Обязаны спасать жизни? Да, безусловно. Но всегда есть нюанс.

Он бросил на стол ещё несколько листов.

— У пациентки нет страховки. Нет документов. Нет регистрации. Нет родственников. По всем признакам — она бездомная. Человек без статуса и средств, без возможности оплатить лечение.

— И что с того?

— А то, что больница не может просто так списать такую сумму. Это не благотворительный фонд, Илья Григорьевич. Это медицинское учреждение с бюджетом, отчётностью, аудиторами, — он ткнул пальцем в бумаги. — Кто-то должен заплатить.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость. Холодная, контролируемая, но настоящая.

— Лекарь не отвечает за кошелёк пациента, — сказал я, стараясь держать голос ровным. — Это основа медицинской этики. Мы лечим тех, кто нуждается в лечении. Не тех, кто может заплатить.

Хотя мне было прекрасно известно как обстоят здесь дела со страховками. Сам неоднократно сталкивался.

— Красивые слова, — Грач улыбнулся. — Но реальность сложнее. Экстренная помощь — это жгут и зелёнка. Стабилизация состояния. Купирование угрозы жизни. А высокотехнологичная операция — это уже не экстренная помощь. Это плановое вмешательство.

— Она умирала! У неё расслоение аорты! Без операции она бы не прожила и часа!

— Возможно. Но протокол предусматривает другой порядок действий. Стабилизация, транспортировка в профильное учреждение с квотой, оформление документов… — он развёл руками. — Ваш подчинённый пропустил все эти шаги. Он взял и сделал операцию. Так еще и подставил Мастера Ахметова.

— Потому что времени не было!

— Возможно. Но это не меняет факта, — Грач повернулся к Кобрук. — Анна Витальевна, объясните коллеге ситуацию.

Кобрук молчала. Смотрела в стол, избегая моего взгляда.

— Анна Витальевна?

Она вздохнула. Тяжело, как человек, который должен сказать что-то очень неприятное.

— Обычно… — её голос был тихим, почти шёпотом. — Обычно такие случаи решаются внутри больницы. Списание на непредвиденные расходы, благотворительный фонд, что-то ещё. Но в данном случае…

— Но в данном случае есть нарушение протокола, — закончил Грач. — Семён Величко — ординатор. Он не имел права проводить операцию такой сложности без куратора и санкции заведующего. Без оформления документов.

— Я был занят другой операцией! — сказал я. — Он не мог ждать!

— Это его решение. Личная инициатива, так сказать, — Грач снова улыбнулся. — А за личную инициативу приходится платить.

Я посмотрел на Кобрук.

— Анна Витальевна. Что он хочет сказать?

Она подняла глаза. В них была усталость. И что-то похожее на боль.

— Формально… — она сглотнула. — Формально Денис прав. Семён нарушил протокол. Он провёл операцию без санкции. Он израсходовал материалы без оформления. С точки зрения финансового отдела — это самоуправство.

— И?

— Настасья Андреевна должна заплатить, а виновные должен понести наказание. Величко и Ахметов.

Грач встал, но не ушёл.

Он остановился у двери, повернулся и посмотрел на меня своими маленькими, поросячьими глазками. Ухмылка никуда не делась. Наоборот, стала ещё шире и самодовольнее. Как у кота, который только что сожрал канарейку и теперь облизывается на глазах у хозяина, поглядывая на его гуппи.

— Знаете, Илья Григорьевич, — протянул он, откусывая очередной кусок яблока, — я слышал много хорошего о вашей… преданности делу. О ваших талантах.

Он сделал паузу, пережёвывая.

— Жаль, что эта преданность не распространяется на соблюдение законов. Впрочем, чего ещё ожидать от людей, которых вы набираете? Истеричка с фиолетовыми руками, мальчишка, который режет без разрешения… — Грач покачал головой с притворным сожалением. — Рыба гниёт с головы, как говорится.

Кобрук за столом напряглась. Я видел, как побелели её костяшки, сжимающие край столешницы.

— Денис Александрович, — её голос был ровным, но в нём звенела сталь, — вы сказали всё, что хотели. Можете идти.

— О, я почти закончил. — Грач откинулся на дверной косяк, скрестив руки на груди. — Просто хотел поделиться наблюдением. Вы, Анна Витальевна, слишком мягки для этой должности. Слишком… сентиментальны. Всё пытаетесь защитить своих птенчиков, прикрыть их ошибки, замять скандалы.

Он сделал ещё один укус.

— Может, пора на покой? Уступить место кому-то более… решительному?

Тишина.

Я смотрел на Кобрук и видел, как что-то меняется в её лице. Как будто маска вежливой усталости начала трескаться, обнажая то, что скрывалось под ней. Кобрук принимала свое привычное лицо. Истинное так сказать.

Она медленно встала.

С достоинством королевы, которая поднимается с трона, чтобы вынести приговор. Её спина выпрямилась, плечи расправились. Морщины на лице никуда не делись, но теперь они выглядели не как признаки усталости, а как боевые шрамы. Знаки пережитых сражений.

— Денис Александрович, — её голос изменился. Стал ледяным, властным, не терпящим возражений. Голос человека, который привык отдавать приказы и видеть, как их выполняют. — Я помню вас, когда вы ещё пешком под стол ходили.

Грач моргнул. Ухмылка дрогнула.

— Я помню, как вы прятались за мамину юбку, когда гремел гром за окном. Как плакали от темноты и просили оставить свет в коридоре. Как мочили постель до двенадцати лет.

— Это не имеет отношения к…

— Я помню, — продолжала Кобрук, не повышая голоса, но каждое слово падало как молот, — как ваш отец приводил вас в больницу на экскурсии. Как вы смотрели на лекарей с открытым ртом и говорили, что тоже хотите спасать людей. Что случилось с тем мальчиком, Денис? Куда он делся?

Грач побледнел. Ухмылка окончательно сползла с его лица, оставив что-то похожее на стыд.

— Анна Витальевна, я просто…

— Не смейте, — Она сделала шаг вперёд, и Грач невольно отступил. — Не смейте указывать мне, как управлять моей больницей. Не смейте угрожать моим врачам. И не смейте — слышите меня? — впредь не смейте заходить в этот кабинет без приглашения.

Ещё один шаг.

— Вон отсюда.

Грач открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он стоял, как школьник перед директором, пойманный за списыванием.

— И яблоко своё заберите.

Кобрук указала на огрызок, лежащий на её документах. Мокрое пятно расплылось по бумагам, как укор.