Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Я сыграю для вас. Когда восстановлюсь. Сыграю всё, что захотите.

— Договорились.

Я повернулся и вышел из палаты, оставив её наедине с Зиновьевой и медсёстрами. За спиной слышались тихие голоса — успокаивающие, ободряющие. Обычные звуки больницы.

В коридоре появился Фырк.

Фамильяр сидел на подоконнике, болтая лапками в воздухе. Его мордочка была довольной — насколько может быть довольной мордочка бурундука.

— Ну что, двуногий? — спросил он. — Получилось?

— Получилось.

— Она будет играть?

Я посмотрел в окно. Солнце светило ярко над городом, заливая крыши золотым светом. Очередная победа.

— Да. Будет.

— Хорошо. А теперь иди, собирай своё стадо. У тебя ещё разбор полётов, если не забыл.

Я вздохнул.

Победа победой, но работа продолжается. Нужно поговорить с командой. Закрепить успех. Убедиться, что конфликты не вспыхнут снова.

И, может быть, наконец-то выпить кофе. Первый за двое суток.

Ординаторская Центра казалась другой.

Та же комната, та же мебель, те же люди — но атмосфера изменилась. Вчера здесь витало напряжение, взаимное недоверие, страх перед неизвестным. Сегодня…

Сегодня было что-то другое. Усталость — да, это точно. Мы все устали и это чувствовалось. Но под усталостью скрывалось что-то ещё.

Уважение может быть. Хотелось бы в это верить.

Команда расселась вокруг стола. Тарасов занял своё обычное место — спиной к окну, руки скрещены на груди. Но поза была другой. Не защитной или агрессивной как обычно. Просто… привычной для него.

Зиновьева сидела справа от него, листая какие-то записи в планшете. Семён устроился в углу, периодически поглядывая на дверь. Коровин, как всегда, занял место у кофемашины.

Ордынская отдыхала в палате. Без неё можно обойтись. Этот разговор и так будет непростым.

— Итак, — начал я, вставая у доски. — Операция завершена. Пациентка стабильна. Опухоль удалена полностью, резонанса больше нет. Прогноз благоприятный.

Молчание. Но не враждебное — ожидающее.

— Прежде чем мы перейдём к разбору, я хочу сказать кое-что. О Елене Ордынской.

Тарасов шевельнулся. Его лицо осталось непроницаемым, но я заметил, как напряглись мышцы на его челюсти.

— Знаю, что у некоторых из вас есть… сомнения. Относительно её способностей. Относительно её места в команде, — я обвёл их взглядом. — Я понимаю эти сомнения. То, что она делает, не укладывается в рамки традиционной и магической медицины. Это пугает. Это вызывает недоверие.

Пауза.

— Но после операции, я думаю, все видели, на что она способна.

— Это… — Тарасов откашлялся. — Это было что-то.

Я повернулся к нему.

— Хочешь что-то сказать, Глеб?

Он помолчал. Я видел, как слова ворочаются у него на языке, как он пытается их выстроить.

— Признаю, — сказал он наконец. Медленно, тяжело, как будто каждое слово давалось ему с физическим усилием. — Я был неправ. Насчёт неё.

— Продолжай.

— Без девчонки… — он поморщился, поправился: — Без Ордынской мы бы не вывезли. Когда пациентка начала уходить, когда мониторы орали, когда я сам уже готовился к худшему… она встала и сделала. Просто взяла и сделала то, что никто из нас не мог.

Он посмотрел мне в глаза.

— Это было… мощно. Я не понимаю, как это работает. Не понимаю, что она такое. Но отрицать результат — глупо.

— Согласна, — подала голос Зиновьева. — С научной точки зрения, то, что мы наблюдали, не поддаётся объяснению. Биокинетический контроль такой интенсивности… литература описывает единичные случаи, и все они задокументированы крайне слабо. Но… — она пожала плечами. — Результат налицо. Пациентка жива. Операция успешна. Факты говорят сами за себя.

Семён кивнул, но промолчал. Он и так был на стороне Ордынской с самого начала.

Коровин хмыкнул из своего угла.

— Я ж говорил, начальник. Мир сложнее, чем учебники.

Хорошо. Очень хорошо. Признание — первый шаг. Но недостаточный.

Я шагнул вперёд, опираясь руками о стол. Посмотрел каждому в глаза — по очереди, медленно, давая почувствовать вес моих слов.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я. И мой голос стал другим. Жёстким. Стальным.— Елена Ордынская — полноправный член этой команды. С этого момента и до тех пор, пока я не решу иначе.

Тарасов открыл рот, но я не дал ему вставить слово.

— Она рисковала собой ради пациента. Она сделала то, что никто из нас не мог. Она едва не умерла от истощения, удерживая чужую жизнь на кончиках пальцев. Это заслуживает уважения. Как минимум — уважения.

Я выпрямился.

— Любой косой взгляд в её сторону, любое слово про «ведьму» или «урода», любая попытка травли или изоляции — и виновный вылетит из команды. Немедленно. Без предупреждений и вторых шансов.

Тарасов нахмурился.

— Илья Григорьевич, это…

— Это не обсуждается, Глеб. — Я посмотрел ему в глаза. — Мне плевать на ваши предрассудки и страхи. Мне плевать на то, что говорят учебники или что шепчутся в коридорах. Мне нужна работающая команда. Команда, которая спасает жизни, а не играет в инквизицию.

Тишина.

— Мы лекари, — продолжал я. — Наша работа — лечить людей. Всех людей, любыми доступными средствами. Если эти средства включают биокинез — значит, мы используем биокинез. Если завтра выяснится, что танцы с бубном помогают при инфаркте — мы будем танцевать с бубном. Потому что результат важнее метода.

Я обвёл их взглядом.

— Ясно?

Тарасов медленно кивнул.

— Ясно.

— Зиновьева?

— Да. Ясно.

— Семён?

— Конечно, Илья, — в его голосе было облегчение. Он боялся, что я не заступлюсь за Ордынскую. Боялся зря.

— Захар Петрович?

— А я и не спорил, начальник, — старик ухмыльнулся. — Я ж с самого начала говорил — девка толковая.

— Хорошо. — Я позволил себе расслабиться. Чуть-чуть. — Тогда считаем вопрос закрытым. Ордынская — член команды. Точка.

Тарасов поднял руку.

— Что?

— Это всё понятно, — сказал он. — Но… что она вообще такое? Биокинетик? Менталист? Что-то ещё?

— Честно? Не знаю. И она сама не знает. Её дар… необычен. Возможно, уникален. Нам предстоит это выяснить.

— Выяснить?

— Да. Изучить, задокументировать, понять границы и возможности, — я усмехнулся. — Зиновьева, думаю, это по вашей части. Если вы, конечно, готовы отказаться от догмы «науке это неизвестно».

Она подняла бровь.

— Наука — это не догма, Илья Григорьевич. Это метод. И если перед нами новый феномен — его нужно исследовать, а не отрицать.

— Рад это слышать.

Дверь ординаторской открылась.

В проёме стояла медсестра — молодая девушка с взволнованным лицом.

— Илья Григорьевич? Вас срочно вызывают к главврачу.

Я нахмурился.

— Сейчас?

— Да. Анна Витальевна просила немедленно.

Странно. Кобрук обычно не дёргала меня по пустякам. Если вызывает срочно — значит, что-то серьёзное.

— Иду, — сказал я. Повернулся к команде. — Продолжим позже. Отдыхайте, вы это заслужили.

И вышел из ординаторской, чувствуя странное беспокойство.

Что-то было не так. Я чувствовал это затылком.

Кабинет Кобрук встретил меня тяжёлой атмосферой.

Я понял это сразу, как только переступил порог. Что-то в том, как сидела Анна Витальевна за своим столом — напряжённая, с поджатыми губами.

Она не подняла глаза, когда я вошёл.

Все стало понятно, когда я увидел кто сидит в кресле напротив нее.

Денис Грач.

Он сидел в гостевом кресле, закинув ногу на ногу, и ел яблоко. Большое, красное, хрустящее. Откусывал с таким видом, будто находился не в кабинете главврача, а на пикнике.

И ухмылялся.

Эта ухмылка мне сразу не понравилась. Слишком довольная. Слишком самодовольная. Ухмылка человека, который знает что-то, чего не знаю я. И которому это знание доставляет удовольствие.

— Вызывали, Анна Витальевна?

Кобрук наконец подняла глаза.

— Садись, Илья, — она указала на свободный стул. — У нас… разговор.