Он сделал это. Он прошёл. Он теперь часть команды Разумовского.

Глупая улыбка сама собой расползалась по лицу, и он ничего не мог с ней поделать.

В углу Коровин что-то тихо говорил Ордынской. Старик положил ей руку на плечо и склонился к уху, бормоча что-то ласковое и успокаивающее. Она слушала, кивая, и постепенно её плечи переставали дрожать. Дедушка и внучка, иначе не скажешь.

Тарасов и Зиновьева стояли у противоположной стены, о чём-то переговариваясь вполголоса. Их лица были серьёзными, почти хмурыми. Странно, подумал Семён. Только что всех приняли, повод для радости, а эти двое выглядят так, будто на похоронах.

Тарасов отделился от стены и двинулся к Семёну. Подошёл близко, слишком близко, наклонился к самому уху.

— Ну что, коллега, — его голос был тихим и каким-то неприятно вкрадчивым, — мы своего добились. Поздравляю.

— Спасибо, — Семён улыбнулся. — Ты тоже…

— Только вот, — Тарасов не дал ему договорить. Его глаза скользнули в сторону Ордынской. — Некоторые тут лишние. Незаслуженно попали.

Семён нахмурился.

— В смысле?

— В прямом, — Тарасов скривил губы. — Магия. Лекарь должен лечить головой и руками, а не фокусами. А эта… видел, что она вчера вытворяла? Это не магия медицины. Это чертовщина какая-то.

— Она спасла человека.

— Она сделала что-то, чего сама не понимает. Это опасно. Сегодня она сердце запустила, а завтра? Что если завтра она его остановит? Случайно, от испуга, от злости? Твое сердца может также пострадать… Поссоришься с ней и она ненароком — херак!

Семён молчал. Он не знал, что ответить.

— Разумовский зря её взял, — продолжал Тарасов. — Помяни моё слово, она нам ещё проблем доставит. И немало.

Он хлопнул Семёна по плечу, как будто они только что обсудили погоду, и отошёл обратно к Зиновьевой.

Семён остался стоять с бланком в руках.

Он смотрел на Тарасова, потом на Ордынскую. Девушка что-то отвечала Коровину, слабо улыбаясь, и выглядела почти счастливой. Она не знала, что о ней говорят за спиной. Не знала, что внутри команды, которая только что родилась, уже появилась первая трещина.

Семён почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Это было неправильно. Всё это было неправильно.

Но он не знал, что с этим делать.

Переход между корпусами был длинным.

Я шёл расслабленной походкой, позволяя себе несколько минут покоя между суетой утра и суетой вечера. Рядом летел невидимый Фырк, что-то бормоча себе под нос.

— Надо купить еще один томограф, — размышлял я вслух. — Тот, что есть в больнице барахлит на низких разрешениях. И вентиляцию в седьмом кабинете проверить, там тянет из-под двери. И расписание дежурств составить, пока они не передрались…

— Двуногий, — перебил Фырк, — ты когда-нибудь отдыхаешь?

— Когда сплю.

— А когда спишь, тебе снятся пациенты и диагнозы.

— Откуда ты знаешь?

— Ты разговариваешь во сне. Очень познавательно, между прочим. Вчера бормотал что-то про перфузионное давление и коллатеральное кровообращение.

Я хмыкнул. Даже во сне не могу отключиться. Профессиональная деформация.

Телефон в кармане завибрировал.

Я достал его, глянул на экран. Вероника.

— Да?

— Илья! — её голос был странным. Высоким, срывающимся, как будто она не могла решить, плакать ей или смеяться. — Срочно! Папа… приходи! В реанимацию! Быстрее!

— Что случилось? Что с ним?

— Просто приходи! Ты должен это видеть!

Гудки.

Я замер посреди коридора.

Холод разлился по животу, знакомый, липкий холод плохих предчувствий. Сергей Петрович. Реанимация. Срочно.

Он умер? Остановка сердца? Отказ органов?

— Фырк, — я сорвался на бег. — Вперёд. Разведка.

Фамильяр исчез, просочившись сквозь стену.

Я бежал по коридору, расталкивая попадавшихся навстречу людей. Лестница, поворот, ещё один коридор. Ноги несли сами, голова была пуста, только одна мысль билась внутри черепа: «Только не сейчас. Только не так. Вероника этого не переживёт».

Реанимационное отделение. Знакомые двери с кодовым замком. Я набрал код твердыми пальцами, рванул на себя створку.

Фырк вылетел мне навстречу. Его глаза были огромными, как блюдца.

— Двуногий! — его голос звенел от потрясения. — Там такое… Я такого никогда не видел!

— Что⁈ Говори!

— Сам посмотри!

Я ворвался в палату.

И замер на пороге.

Сергей Петрович Орлов, отец Вероники, человек, который ещё вчера «умирал» от черной дыры в голове и полиорганной недостаточности, полусидел в кровати, обложенный подушками. Его лицо было… розовым. Не серым, не землистым, не восковым, а нормальным, здоровым, розовым. На щеках играл румянец. Глаза блестели.

В руках он держал тарелку с кашей и сосредоточенно ел, орудуя ложкой с энтузиазмом голодного человека.

Вероника сидела рядом на стуле. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась. Улыбалась так широко и счастливо, как я не видел уже очень давно.

— Илья! — она вскочила, бросилась ко мне, повисла на шее. — Это чудо! Он очнулся утром, сам! Говорит, голодный как волк! Врачи в шоке, они не понимают, они говорят, что такого не бывает, но он же вот, он ест, он живой!

Я машинально обнял её, но смотрел мимо. Смотрел на Сергея Петровича.

Он поднял на меня глаза и улыбнулся. Спокойно, доброжелательно, как улыбаются старые знакомые при встрече.

— А, Илья. Добрый день. Не хотите каши? Вкусная, между прочим. Давно такой не ел.

Я не ответил.

Я смотрел на мониторы у изголовья кровати. На цифры, на кривые, на показатели.

Давление сто двадцать на восемьдесят. Пульс семьдесят два. Сатурация девяносто восемь процентов. Взял лист с анализами которые если верить времени проставленному на них, были сделаны полчаса назад. Креатинин в норме. Билирубин в норме. АЛТ, АСТ, всё в норме.

Идеальные показатели.

Вчера у этого человека сердце едва справлялось. Мы поддерживали его жизнь искусственно, аппаратами и препаратами, и все понимали, что это вопрос времени.

А сегодня он ест кашу.

Чудо? В медицине чудес не бывает. Ткани не регенерируют за ночь. Печень не восстанавливается от желания. Почки не начинают работать, потому что пациенту так захотелось.

Это невозможно. Физически, биологически, магически невозможно.

Я подошёл к кровати, на ходу активируя Сонар. Мир подёрнулся знакомой дымкой энергетических линий.

И я замер.

Там, где ещё недавно зияла чёрная дыра ментального паразита, не было ничего. Ни провала, ни тёмного пятна, ни даже следа. Чистое, ровное свечение здорового мозга.

Это было невозможно.

Ментальный паразит питался сознанием Сергея Петровича. Управлял им. Он оставил после себя выжженную пустошь, рваную рану в энергетической структуре. Когда мы его удалили, на месте твари осталась дыра. Чёрная, пульсирующая, как открытая язва.

Она должна была заживать месяцами. Может, годами. Может, не зажить вообще.

А сейчас её не было.

— Фырк, — позвал я мысленно. — Ты это видишь?

— Вижу, двуногий. И не понимаю.

— Нырни внутрь. Посмотри глубже.

Бурундук соскользнул с моего плеча и просочился сквозь тело Сергея Петровича, как призрак сквозь стену. Я ждал, продолжая улыбаться Веронике и её отцу, хотя внутри всё сжималось от напряжения.

Через минуту Фырк вынырнул обратно. Его мордочка была озадаченной.

— Двуногий… там всё чисто. Совсем чисто. Дыра затянулась. Как будто её и не было никогда.

— Как?

— Не знаю. Но это не магия целителя. Не внешнее воздействие. Ткань затянулась… сама. Изнутри. Словно организм взял и регенерировал то, что регенерировать не может.

Я смотрел на Сергея Петровича, и в моей голове вертелись десятки вопросов без ответов.

Ментальные повреждения не заживают сами. Это аксиома. Мозг, выеденный паразитом, остаётся изуродованным навсегда. Можно компенсировать, можно адаптироваться, но вернуть утраченное нельзя.