А тут…

— Илья! — Сергей Петрович повернулся ко мне с почти детской радостью на лице. — Господин лекарь! Когда меня выпишут? Я себя отлично чувствую! Хочу домой, хочу нормальной еды. Жареной картошки хочу, с луком!

— Папа говорит, что готов хоть завтра, — Вероника смотрела на меня с надеждой. — Правда, Илья? Раз ему так лучше…

Я выдержал паузу.

Что я мог им сказать? Что не понимаю, что происходит? Что выздоровление слишком быстрое, слишком полное, слишком… неправильное? Что в медицине не бывает чудес, а когда они случаются, за ними обычно стоит что-то, чего лучше бы не знать?

— Никакой выписки, — сказал я ровным, спокойным голосом. — Строгий постельный режим. Реанимационное отделение.

— Но почему? — Вероника нахмурилась. — Ему же лучше! Посмотри на него!

— Именно поэтому. Слишком быстрое улучшение требует наблюдения. Нам нужно понять, что именно произошло и почему. Пока мы этого не знаем, рисковать нельзя.

— Да какой риск! — Сергей Петрович махнул рукой. — Я же говорю, здоров как бык!

— Сергей Петрович, — я посмотрел ему в глаза. — Еще вчера вы были в коме. Ваш мозг был повреждён так, что большинство врачей списали бы вас со счетов. А сегодня вы сидите и требуете картошки. Вам не кажется это странным?

Он замолчал. На его лице промелькнула тень сомнения.

— Ну… когда так говоришь…

— Именно. Мы должны разобраться, что с вами произошло. И пока не разберёмся, вы остаётесь здесь. Под присмотром. С мониторингом. Это не обсуждается.

Вероника смотрела на меня, и в её глазах боролись облегчение и тревога.

— Илья… с ним всё будет хорошо?

Я заставил себя улыбнуться.

— Он в сознании, он бодр, он хочет есть. Это хорошие знаки. Но я хочу понять, почему они появились так быстро. Доверься мне, ладно?

Она кивнула. Не до конца убежденная, но готовая положиться на моё слово.

Я вышел из палаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

В коридоре остановился, прислонившись к стене.

— Фырк. Ты уверен, что это не внешняя магия?

— Абсолютно. Я бы почувствовал следы. Там ничего нет. Только его собственная энергия.

— Тогда как?

— Не знаю, двуногий. За триста лет я такого не видел. Люди не регенерируют ментальные повреждения. Это как… как если бы у человека отросла отрубленная рука. Само по себе. За одну ночь.

Я потёр переносицу.

Загадка. Ещё одна загадка в коллекцию. Как будто мне их мало.

Кто-то или что-то исцелило Сергея Петровича. Исцелило так, как это невозможно сделать. И я понятия не имел, кто это был и зачем.

— Может, это побочный эффект от уничтожения паразита? — предположил Фырк. — Какой-нибудь откат?

— Откат не лечит. Откат добивает. Нет, тут что-то другое.

— Что?

— Если бы я знал…

Я оттолкнулся от стены и двинулся по коридору.

Ответов не было. Но пока Сергей Петрович жив и здоров, а это было главное. А разгадка… разгадка подождёт. Или найдёт меня сама, как обычно бывает с вещами, которые лучше бы не находить.

— Двуногий, — Фырк догнал меня, усевшись на плечо. — Тебе не кажется, что в последнее время вокруг тебя слишком много странного?

— Кажется.

— И тебя это не беспокоит?

— Беспокоит. Но сейчас меня больше беспокоит команда, которая ждёт решения своей судьбы. Пошли. Загадки никуда не денутся.

Фырк фыркнул, но промолчал.

Я шёл по коридору реанимации быстрым шагом, мысленно составляя список дел на день. Команда, открытие центра, оборудование, расписание дежурств… Голова гудела от количества задач, которые нужно было решить в ближайшие часы.

— Разумовский!

Знакомый голос заставил меня остановиться.

Артём Воронов стоял у окна, привалившись плечом к подоконнику. Мой старый друг, лучший анестезиолог больницы, человек, с которым мы вместе прошли огонь и воду.

Выглядел он… неважно. Мешки под глазами, серое лицо, потухший взгляд. Рутина сжирала его заживо, это было видно невооружённым глазом.

— Артём. — Я подошёл ближе. — Ты как будто не спал неделю.

— Две, — он криво усмехнулся. — Ночные дежурства, экстренные кесаревы, плановые операции. Всё как обычно. Конвейер.

— Звучит весело.

— Звучит как болото, в котором я медленно тону.

Он отлепился от подоконника и встал передо мной. В его глазах появилось что-то похожее на отчаяние.

— Илья, забери меня к себе в Центр. Я серьёзно. Я здесь закисаю. Каждый день одно и то же, одни и те же процедуры, одни и те же проблемы. А у тебя там движуха, настоящая работа, интересные случаи. Мне нужно это, понимаешь? Нужно, чтобы мозги не превратились в кашу.

Я смотрел на него, и внутри разгоралась искра надежды. Артём был не просто хорошим анестезиологом. Он был лучшим. С ним можно было идти на любую операцию, зная, что пациент не умрёт от наркоза, что бы ни случилось.

Мне такой человек был нужен как воздух.

— Ты говорил с Кобрук?

Артём скривился, будто съел лимон.

— Говорил. Она отказала. Сказала, что работать некому, а я слишком ценный кадр, чтобы мной разбрасываться.

— Понятно.

Я положил руку ему на плечо. Крепко, уверенно.

— Собирай вещи. Я решу вопрос с Анной Витальевной.

— Илья, она меня и слушать не стала…

— Тебя не стала. Меня выслушает. Ты мне нужен, Артём. И я тебя получу.

Он посмотрел на меня с сомнением, но в его глазах уже загорелся огонёк надежды.

— Ты уверен?

— Когда я был не уверен?

Артём фыркнул.

— Никогда. И все всегда выходило по-твоему.

— Вот именно. Жди новостей.

Я хлопнул его по плечу и двинулся дальше по коридору. Впереди ждал разговор с Кобрук, и я уже прокручивал в голове возможные аргументы.

Артём был прав. У меня там движуха. И эта движуха требовала лучших людей.

Ординаторская Диагностического центра блестела новизной.

Просторное помещение с большими окнами, современные столы, удобные кресла, кофемашина в углу. Всё новенькое, блестящее, ещё не обжитое. Идеальное рабочее пространство для идеальной команды.

Только вот команда была далека от идеала.

Четверо сотрудников расположились по углам комнаты, как боксёры перед боем. Чай стыл в чашках, никто не разговаривал. Воздух был густым от невысказанного напряжения.

Александра Зиновьева сидела у окна, прямая как струна, и листала какой-то медицинский журнал. Её лицо было непроницаемым, но пальцы слишком быстро переворачивали страницы. Она не читала, только делала вид.

Глеб Тарасов устроился рядом с ней, развалившись в кресле. Он держал чашку чая обеими руками и смотрел в стену с выражением человека, который терпеливо ждёт чего-то интересного.

Старик Коровин занял место у кофемашины. Он уже успел разобраться с техникой и теперь наслаждался свежесваренным напитком, шумно отхлёбывая и причмокивая.

А Елена Ордынская сидела отдельно. В самом дальнем углу, за маленьким столиком, как будто стараясь занять как можно меньше места. Она сжимала в руках пустую чашку и смотрела в пол.

Тишина давила на уши.

— Можно… — голос Ордынской был еле слышным, почти шёпотом. — Можно передать сахар? Пожалуйста.

Сахарница стояла на другом конце комнаты, возле Зиновьевой.

Зиновьева не пошевелилась. Даже не подняла глаз от журнала.

— Интересная статья, — сказала она, обращаясь к Тарасову. — Про новые методы диагностики аутоиммунных заболеваний. Хочешь почитать?

— Давай, — Тарасов протянул руку за журналом. — Люблю перед работой почитать умные книжки. Настраивает на нужный лад.

Ордынская сжалась ещё сильнее. Её щёки вспыхнули.

— Я просто… сахар…

Никакой реакции. Зиновьева и Тарасов продолжали обсуждать статью, как будто в комнате больше никого не было.

Коровин со вздохом поставил свою чашку. Кряхтя, поднялся с кресла, прошаркал через всю комнату, взял сахарницу и поставил её перед Ордынской.

— На, деточка. Сыпь, не жалей.

— Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз.