Зиновьева наконец оторвалась от журнала. Её взгляд скользнул по Ордынской, потом по Коровину.

— Молодая, здоровая, — бросила она в воздух, ни к кому конкретно не обращаясь. — А стариков гоняет. Никакого уважения к возрасту.

Ордынская залилась краской до корней волос. Её плечи затряслись, но она не произнесла ни слова. Только вжала голову в плечи, как будто пытаясь стать невидимой.

Коровин покачал головой.

— Эх, молодёжь, — пробормотал он, возвращаясь к своему креслу. — Не успели познакомиться, уже грызётесь. Что ж вы за люди такие…

Тарасов усмехнулся и отхлебнул остывший чай.

Зиновьева вернулась к журналу.

А Ордынская сидела неподвижно, уставившись на сахарницу, которая ей больше была не нужна.

Коридор административного корпуса гудел обычной дневной суетой.

Семён Величко шёл пружинистым шагом, едва сдерживая улыбку. Заявление о переводе в Диагностический центр лежало в кармане, подписанное и заверенное всеми необходимыми печатями. Он сделал это. Он теперь часть команды Разумовского.

Мама бы гордилась. Хотя нет, мама бы сказала, что он мог бы выбрать что-то поспокойнее. Но мама не видела, как он вчера держал аорту голой рукой. Мама не знала, каково это, когда чужая жизнь пульсирует под твоими пальцами.

Он свернул за угол и услышал голоса.

Один принадлежал мужчине, раздражённому и снисходительному. Второй был женским, тихим и отчаянным.

— Милочка, я вам в третий раз повторяю! — мужчина в белом халате с бейджем невролога стоял перед молодой девушкой, размахивая какими-то бумагами. Его фамилии Семен не знал. — У вас анализы в норме. ЭМГ в норме. МРТ в норме. Это не неврология, это истерика перед конкурсом. Попейте валерьянки, примите тёплую ванну и не отнимайте время у больных людей!

— Но я не выдумываю! — девушка была молодой, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, собранными в тугой хвост. За спиной у неё висел футляр характерной формы. Скрипка. — Мои пальцы… они сами… я не контролирую…

— Стресс, дорогая моя. Банальный стресс. Вы музыкант, у вас конкурс на носу, нервы шалят. Это нормально. А теперь, извините, у меня приём.

Невролог развернулся и зашагал прочь, оставив девушку посреди коридора.

Она стояла неподвижно, прижимая к груди какие-то бумаги. Её плечи дрожали. Потом она подняла руки, посмотрела на них, и Семён увидел, что пальцы действительно дрожат. Мелко, почти незаметно, но дрожат.

Девушка всхлипнула.

Семён помедлил. Это было не его дело. У него была куча других забот. Нужно было идти в центр, налаживать отношения с командой, разбираться с новым местом работы.

Но что-то не давало ему пройти мимо.

Может, это был профессиональный инстинкт, который в нём проснулся вчера, когда он взял скальпель и сделал операцию, которую никогда раньше не делал. Может, простое человеческое сочувствие к чужому горю. А может, он просто вспомнил слова Ильи: «Хороший лекарь видит пациента там, где другие видят симулянта».

Он подошёл к девушке.

— Эй. Вы в порядке?

Она подняла на него заплаканные глаза. Большие, тёмные, полные отчаяния.

— Нет, — прошептала она. — Нет, я не в порядке. Никто мне не верит. Говорят, я выдумываю, что это нервы, что нужно просто успокоиться. Но я же чувствую! Чувствую, что что-то не так!

Семён посмотрел на её руки. На тонкие пальцы музыканта, которые слегка подрагивали.

— Когда это началось?

— Месяц назад. Сначала просто подёргивания. Потом хуже. Иногда пальцы… они как будто живут своей жизнью. Делают то, что я не хочу. Во время репетиций это… это ужасно.

— А лекари?

— Была у троих. Все говорят одно и тоже: анализы в норме, значит, я здорова. Но я же не здорова! Я это знаю!

Семён кивнул. Он не был неврологом. Он вообще ещё вчера был обычным подмастерьем-ординатором, который боялся собственной тени. Но кое-что он уже понял: если все анализы в норме, а пациент жалуется, значит, нужно искать глубже. Значит, смотрят не туда.

— Вам здесь не помогут, — сказал он. — Пойдёмте со мной. Я знаю того, кто разберётся.

Девушка посмотрела на него с недоверием и надеждой одновременно.

— Кто вы?

— Семён Величко. Лекарь Диагностического центра. — Он произнёс это с гордостью, которую сам от себя не ожидал. — А вас как зовут?

— Инга. Инга Загорская.

— Очень приятно, Инга. Идёмте. Обещаю, вас хотя бы выслушают.

Кабинет главврача пах кофе и сигаретами. Как обычно.

Анна Витальевна Кобрук сидела за своим массивным столом, заваленным бумагами и папками. Напротив неё, в гостевом кресле, расположился барон фон Штальберг со своей обычной самодовольной улыбкой.

Когда я вошёл, они оба замолчали. Слишком резко, слишком синхронно. Кобрук машинально отодвинула какие-то документы в сторону, прикрыв их локтем.

— Двуногий, — голос Фырка зазвучал в моей голове, — они что-то мутят. Ауры дёрганые, как у нашкодивших детей.

Я принял информацию к сведению, но виду не подал. Сейчас меня интересовало другое.

— Анна Витальевна. Барон. Не помешал?

— Нет, что вы, — Кобрук изобразила радушную улыбку. — Мы как раз закончили. Чем могу помочь, Илья Григорьевич?

— Артём Воронов. Мне нужен его перевод в Диагностический центр.

Улыбка Кобрук застыла, как маска.

— Воронов? Наш анестезиолог?

— Он самый.

— Это исключено.

Она произнесла это таким тоном, каким обычно ставят точку в разговоре. Финал, занавес, обсуждению не подлежит.

Я не двинулся с места.

— Почему?

— Потому что у меня кадровый голод! — Кобрук хлопнула ладонью по столу. — Воронов — один из лучших, на нём держится половина операционного блока! Если я его отдам, кто будет работать? Вы у меня уже всех забрали, Разумовский! Сначала сами ушли, потом Величко переманили, теперь ещё и анестезиолога хотите! Кто лечить будет?

— Нам нужен лучший анестезиолог, — вмешался Штальберг. Его голос был спокойным и деловым. — Диагностический центр должен иметь статус. А статус обеспечивают кадры. Воронов именно тот человек, который нам нужен.

Кобрук перевела взгляд на него.

— Барон, вы с ума сошли? Я понимаю, деньги решают многое, но не всё! Я не могу оставить больницу без ключевых специалистов только потому, что вам так захотелось!

— Империя большая, — Штальберг пожал плечами. — Наймёте кого-нибудь.

— Легко вам говорить!

— Мне всегда легко говорить, когда я знаю, что прав.

Они сверлили друг друга взглядами, и воздух в кабинете, казалось, потрескивал от напряжения.

Я выждал момент и вступил в игру.

— Анна Витальевна. Давайте искать компромисс.

Она повернулась ко мне с выражением человека, которому предлагают обсудить условия капитуляции.

— Какой ещё компромисс?

— Полставки здесь, полставки у нас. Воронов будет работать в обоих местах. Плюс он возьмёт на себя обучение интернов больницы. Вы получаете опытного наставника, мы получаем нужного специалиста. Все в выигрыше.

Кобрук нахмурилась. Я видел, как в её голове крутятся шестерёнки, взвешивая за и против.

— А если экстренная операция? В обоих местах одновременно?

— Составим график так, чтобы исключить накладки. У вас есть другие анестезиологи, не такие опытные, но способные. Воронов будет их курировать, подтягивать до своего уровня. Через год у вас будет не один хороший специалист, а три.

— Через год… — она побарабанила пальцами по столу. — Через год Воронов может уйти к вам полностью.

— Может. Но к тому моменту у вас будут люди, которые его заменят. Это лучше, чем потерять его сейчас без всякой компенсации.

Штальберг откинулся в кресле и с интересом наблюдал за нашим диалогом. На его губах играла довольная улыбка. Он явно наслаждался спектаклем.

Кобрук молчала. Думала. Взвешивала.

— Ладно, — сказала она наконец. — Полставки. Но если он хоть раз подведёт операционный блок из-за ваших экспериментов…