Зиновьева отошла от окна и подошла к ней. Остановилась в двух шагах, глядя сверху вниз.

— Чего трясёшься? — голос был холодным, но в нём слышалось что-то похожее на интерес. — Ты же вчера звездой была. Сердце человеку запустила голыми руками. Или что там у тебя было, руками вообще?

Ордынская подняла голову. Её лицо было заплаканным, глаза красные и опухшие.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, как это вышло. Оно само… Я просто хотела помочь, и оно… оно вырвалось.

— Вырвалось?

— Пожалуйста! — Ордынская вдруг схватила Зиновьеву за руку. Та отшатнулась от неожиданности, но девушка держала крепко. — Пожалуйста, не говорите Разумовскому! А я не знаю как этим управлять! Он решит, что я монстр! Он… он меня выгонит!

— Отпусти.

— Обещайте!

— Я сказала, отпусти.

Зиновьева вырвала руку. Её лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то странное. Не страх. Скорее… понимание?

— Разумовский не дурак, — сказала она наконец. — Он видел то же, что и все. И если он решит, что ты монстр, значит, так оно и есть. А если нет…

Она не договорила.

Двери аудитории распахнулись.

В холл вошёл Илья Разумовский.

Его шаги гулко отдавались от стен, как удары метронома. Он шёл неторопливо, уверенно, и от этой уверенности у Семёна свело желудок. Так ходят люди, которые уже всё решили. Которые знают, что скажут, и знают, как это изменит чужие жизни.

Все замерли.

Коровин открыл оба глаза и выпрямился в кресле. Тарасов слез с подоконника. Зиновьева отступила от Ордынской, приняв свою обычную надменную позу. Семён перестал метаться и застыл посреди коридора.

Разумовский остановился. Обвёл их взглядом, медленно, внимательно, как полководец осматривает войско перед битвой.

— За мной, — сказал он. — Все.

И вошёл обратно в аудиторию.

Аудитория была большой и пустой.

Ряды кресел уходили вниз амфитеатром, к сцене, на которой стояла одинокая кафедра. Окна под потолком пропускали серый зимний свет, отчего всё помещение казалось холодным и неуютным.

Я стоял на сцене, глядя на них сверху вниз.

Они расселись в первом ряду, не решаясь занять места дальше. Пятеро. Помятые, уставшие, напуганные. Они смотрели на меня как кролики на удава, ожидая приговора.

— Тяни, тяни, садист, — хихикнул Фырк у меня на плече. — Им полезно понервничать.

Я позволил себе лёгкую улыбку. Едва заметную, самыми уголками губ.

— Вчера, — начал я негромко, но голос разнёсся по пустой аудитории как колокол, — вы показали мне свои слабости.

Зиновьева опустила глаза. Её пальцы снова потянулись к пуговице.

— Брезгливость. Страх. Агрессию. Неумение работать в команде. Неспособность принимать решения. Всё то, что делает лекаря беспомощным перед лицом смерти.

Ордынская сжалась в комок, как будто пытаясь стать невидимой.

— Но.

Я сделал паузу. Долгую, томительную.

— Вы показали и силу. Вы не сбежали. Когда кровь хлестала фонтаном, когда пациенты умирали у вас на руках, когда всё шло к чёрту, вы остались. Вы боролись. Каждый по-своему, но боролись.

Семён поднял голову. В его глазах загорелся слабый огонёк надежды.

— Семён Величко взял скальпель и оперировал аорту, хотя не имел на это права. И спас человека.

Семён сглотнул.

— Глеб Тарасов работал ассистентом так, как будто делал это всю жизнь. Без паники, без лишних вопросов.

Тарасов едва заметно кивнул.

— Александра Зиновьева преодолела своё отвращение и сделала то, что было нужно. Катетер она поставила идеально, между прочим.

Зиновьева подняла глаза. На её лице читалось удивление.

— Захар Коровин в свои годы ассистировал на операции, которая и молодого хирурга в могилу свела бы.

Коровин хмыкнул и пожал плечами.

— А Елена Ордынская…

Девушка вздрогнула, как от удара.

— Елена сделала то, чего не могут даже магистры Гильдии. Она запустила остановившееся сердце силой воли. И держала его, пока я зашивал свищ.

Ордынская смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них стояли слёзы, но это были уже не слёзы страха.

Я выдержал ещё одну паузу. Последнюю.

— Я обещал выбрать двоих лучших из вас.

Тишина. Такая густая, что, казалось, её можно резать ножом.

— Но я передумал.

Кто-то судорожно вздохнул.

— Вы все остаётесь. Все пятеро. Добро пожаловать в Диагностический центр Центральной Муромской больницы.

Секунда абсолютной тишины. А потом всё взорвалось.

Семён издал какой-то странный звук, среднее между смехом и всхлипом, и буквально осел на своё кресло, как будто у него разом подкосились ноги. Ордынская закрыла лицо руками и затряслась, на этот раз от облегчения. Коровин откинулся на спинку и пробормотал что-то вроде: «Ну вот, а ты боялся». Даже Тарасов, невозмутимый как скала Тарасов, позволил себе коротко улыбнуться.

Только Зиновьева осталась неподвижной. Она смотрела на меня, и в её взгляде читался вопрос: «Почему? Почему всех?»

Я ответил на этот вопрос, хотя она его не задала.

— Хватит соплей!

Мой голос хлестнул как удар хлыста. Все вздрогнули и выпрямились.

— Марш в отдел кадров. Оформляйтесь, получайте форму, заполняйте бумажки. Жду вас в ординаторской нового корпуса через час. Мы открываемся.

Я развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь.

За спиной слышались шорохи, скрип кресел, торопливые шаги. Кто-то что-то говорил, кто-то смеялся нервным смехом. Но я уже не слушал.

Дело сделано. Команда собрана. Теперь начинается настоящая работа.

Новый корпус пах краской и новой мебелью. О, этот неповторимый аромат ДСП…

Я шёл по коридору, «наслаждаясь» этим запахом. Свежие стены, блестящий линолеум, новенькое оборудование за стёклами кабинетов. Всё это ещё вчера было чертежами и сметами, а сегодня стало реальностью.

Моей реальностью.

— Разумовский!

Я обернулся на голос.

Барон фон Штальберг шёл мне навстречу, и его широкая улыбка могла осветить весь коридор. Он был в своём обычном дорогом костюме, но галстук ослаблен, а рукава закатаны. в одной руке планшет. Рабочий режим.

— Сказали? — он подошёл ближе, едва сдерживая возбуждение.

— Сказал. Пятеро. Все, кто остался после вчерашнего.

— Отлично! Это правильное решение, Илья. Они лучшие. Остальные бы не выдержали.

— Бюджет потянет? — я поднял бровь. — Я рассчитывал на двоих, а беру пятерых. Это зарплаты, это оборудование, это…

— Потянет, потянет, — барон отмахнулся, как от назойливой мухи. — Деньги не проблема. Проблема была найти людей. А ты их нашёл.

Он развернул экран планшета ко мне. Как-то незаметно мы с ним перешли на «ты». И когда успели?

— Смотри. Штат укомплектован полностью. Медсёстры, звери, а не медсёстры. Выцарапал из Губернского госпиталя, они там до сих пор рыдают. Лаборанты, фанатики своего дела, двое из столицы переехали. Техники, администраторы, даже уборщицы. Всё по высшему разряду.

Он листал списки, и в его глазах горел азарт игрока, который поставил всё на одну карту и выиграл.

— Завтра режем ленточку. Официальное открытие. Пресса, чиновники, всё как положено. Ты готов?

Я посмотрел на него. На этого странного человека, который вложил целое состояние в безумную идею провинциального врача. Который поверил мне, когда не верил никто.

— Всегда готов, — сказал я.

И впервые за долгое время почувствовал, что это правда.

Машина запущена. Теперь остаётся только не дать ей сломаться.

Коридор перед отделом кадров был тесным и душным.

Пятеро новоиспечённых сотрудников Диагностического центра толпились у окошка, заполняя бесконечные бланки и расписываясь в бесконечных журналах. Бюрократия не знала пощады даже к героям.

Семён стоял чуть в стороне, уставившись в своё заявление о приёме на работу. Буквы расплывались перед глазами, но он продолжал смотреть, не в силах поверить в реальность происходящего.