— Благородно, — Фырк хмыкнул. — Ты прямо рыцарь в белом халате.

— Я прагматик. Она мне полезна. Такой дар в руках нормального лекаря, а не испуганной девочки, это инструмент, которому цены нет. Нужно просто научить её контролю. Ну и в моей команде она хоть под какой-то защитой.

Фырк доел свой невидимый орех и вытер лапки о занавеску. Сделал вид, конечно же. Но так театрально, что невольно вызвал у меня улыбку.

— Ну что, вожак? Кого в расход, кого в стаю? Решил уже?

Я допил остатки холодного кофе и поставил чашку на стол.

— Решил.

— И? — Фырк приподнял бровь. Или то, что у бурундуков заменяет брови. — Кого? Тарасова, который только и умеет, что держать крючки и материться? Или Зиновьеву, которая чуть не блеванула на пациента?

— Скоро узнаешь. Мне нужен этот хаос, Фырк. Чтобы создать из него порядок. Идеальных лекарей не бывает. Бывают те, кто не сбежал, когда стало страшно.

Я встал из-за стола и потянулся. Мышцы ныли после вчерашнего. Руки помнили тяжесть чужого сердца, которое я сжимал в ладонях, пытаясь заставить его биться.

— А Грач? — спросил Фырк. — Ты видел, как он смотрел?

Я замер на полушаге.

Грач. Тощий сын Шаповалова с вечной ухмылкой на губах. Заноза в…

— Видел.

— И?

— И ничего. Пока ничего. Он умный, это факт. Но умный не значит надёжный. Посмотрим, на что он способен.

Я направился в ванную. Нужно было привести себя в порядок. Сегодня важный день. Сегодня я объявляю результаты. Сегодня рождается моя команда.

Хаос или порядок. Посмотрим, что получится.

Перед тем как идти к финалистам, я заглянул к Вересову. Палата интенсивной терапии встретила меня привычной симфонией звуков.

Мерное пиканье кардиомонитора. Шипение кислородного увлажнителя. Тихое гудение инфузионных насосов, отмеряющих миллилитры жизни. Эти звуки давно стали для меня чем-то вроде колыбельной, странным образом успокаивающей, несмотря на всю свою тревожность.

Вересов лежал на кровати у окна, опутанный проводами и трубками, как муха в паутине. Дренажи из грудной клетки, катетеры в венах, датчики на груди и пальцах. Но главное, трубки во рту больше не было. Его экстубировали ночью, когда стало ясно, что лёгкие справляются сами.

Крепкий мужик. Такие живучие.

Я подошёл к кровати, на ходу бросив взгляд на мониторы. Давление сто на семьдесят, пульс восемьдесят четыре, сатурация девяносто шесть. Неплохо для человека, который вчера чуть не вытек через собственную глотку.

Вересов открыл глаза. Мутные, воспалённые, с полопавшимися капиллярами, они смотрели на меня с тем особенным выражением, которое бывает только у людей, вернувшихся с того света. Смесь страха, благодарности и абсолютного непонимания происходящего.

— Господин лекарь… — голос был еле слышным, сиплым, как шелест сухих листьев. Интубация никогда не проходит бесследно для связок. — Что… со мной?

Я взял его историю болезни с тумбочки, пролистал последние записи. Потом проверил дренажи, отделяемое нормальное, без свежей крови. Хорошо.

— Вы родились в рубашке, Андрей Михайлович, — сказал я, вешая историю обратно. — Рыбу любите?

Вересов моргнул. На его лице отразилось искреннее недоумение.

— Что?..

Я достал из кармана халата маленький пластиковый контейнер и поднёс к его глазам. Внутри лежал фрагмент кости, извлечённый мной во время операции. Тонкий, острый, похожий на иглу. Такие штуки легко проглотить и не заметить.

— Рыбная кость. Острая, как стилет. Вы проглотили её примерно неделю назад. Она застряла в пищеводе, потом начала двигаться дальше. Пробила стенку. Упёрлась в аорту.

Я сделал паузу, давая ему осознать.

— И пропилила её. Медленно, день за днём. Пока не прорвалась насквозь. Вчера в приёмном покое вы потеряли около четырёх литров крови за десять минут. Мы вас буквально с того света достали.

Вересов смотрел на кость в контейнере. Его губы беззвучно шевелились.

— Я помню… — прошептал он наконец. — Банкет… неделю назад… поперхнулся чем-то… думал, просто царапина… в горле першило пару дней…

— Царапина, — я убрал контейнер в карман. — Царапина ценой в пять литров крови, торакотомию и новый кусок аорты из тефлона. В следующий раз жуйте тщательнее, Андрей Михайлович.

Он закрыл глаза. По щеке скатилась слеза, одна-единственная, быстро впитавшаяся в подушку.

— Спасибо, — голос был совсем тихим, почти неслышным. — Спасибо, господин лекарь.

Я кивнул.

— Отдыхайте. Жить будете. Через пару недель начнёте есть сами, через месяц выпишем. Только с костями поосторожнее.

Он попытался улыбнуться, но вышла лишь слабая гримаса.

Я вышел из палаты в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь.

Фырк ждал снаружи, сидя на пожарном гидранте.

— Сентиментальничаешь, двуногий?

— Закрываю гештальт.

— Чего?

— Неважно. Пошли. Меня ждут финалисты.

Холл перед главной аудиторией был пуст и гулок.

Пятеро финалистов сидели и стояли вдоль стен, стараясь не смотреть друг на друга. Тишина давила на уши, нарушаемая только отдалённым гудением вентиляции и шорохом чьих-то шагов за закрытыми дверьми.

Семён Величко не мог усидеть на месте. Он мерил шагами коридор, туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Его ботинки глухо стучали по плитке, отсчитывая секунды до приговора. Правую руку он машинально потирал левой. Она всё ещё ныла, напоминая о вчерашнем безумии.

Пятнадцать минут. Пятнадцать минут он держал чужую аорту голым кулаком, чувствуя, как под пальцами пульсирует чужая жизнь. Пятнадцать минут, которые могли сделать его героем, а могли отправить под суд.

«Меня точно выпрут», — думал он, делая очередной круг по коридору. — «Я нарушил все протоколы, какие только можно. Влез в живот без разрешения. Оперировал без лицензии. Чуть не угробил пациентку своим самоуправством. Какой нормальный человек возьмёт такого в команду?»

— Хватит метаться, — голос Тарасова раздался от окна. — В глазах рябит от тебя.

Глеб сидел на широком подоконнике, привалившись спиной к раме. Его лицо было спокойным, почти расслабленным. Он сосредоточенно чистил ногти кончиком какой-то щепки и выглядел так, будто ждал не решения своей судьбы, а автобуса на остановке.

— Как ты можешь быть таким спокойным? — Семён остановился напротив него. — Нас же сейчас…

— Что нас? — Тарасов поднял на него глаза. — Выгонят? Ну выгонят. И что? Мир не рухнет. Работу найдём.

— Но ты же… мы же…

— Ты бабку спас, — Тарасов пожал плечами. — Факт. Она жива, а без тебя была бы мертва. Это главное. А я что? Просто стоял рядом и подавал инструменты. Если кого и погонят за отсутствие инициативы, так это меня.

Семён открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. В логике Тарасова была своя правда, грубая и простая, как кувалда.

У другого окна стояла Зиновьева. Спина прямая, подбородок поднят, поза идеальная, как на дворцовом приёме. Но Семён заметил, как её пальцы машинально теребят пуговицу халата. Туда-сюда, туда-сюда. Нервный жест, который она сама, наверное, не замечала.

— Я чуть не опозорилась, — сказала она вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь. Голос был ровным, но в нём слышалась горечь. — Теоретик в полевых условиях. Чуть не вывернуло прямо на пациента. Какой из меня врач после этого?

— Нормальный, — буркнул Коровин из кресла в углу. Старик полулежал там, прикрыв глаза, и все думали, что он дремлет. Оказалось, слушал. — Блевать от крови не стыдно. Стыдно сбежать. А ты не сбежала.

— Это слабое утешение.

— Другого не держим.

Коровин приоткрыл один глаз и обвёл взглядом собравшихся.

— Если мест два, а мне сдаётся, что два, то это Сенька и Леночка. Парень вчера бабку эту спас, а девка… девка бога за бороду ухватила. Такое не каждый день увидишь.

Все повернулись к углу, где сидела Ордынская.

Она забилась туда, как испуганный зверёк, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Маленькая, худенькая, она казалась ещё меньше в этом огромном пустом холле. Её плечи мелко дрожали.