Грач молча подошёл к столу, взял огрызок и сунул в карман. Его движения были скованными, неуверенными. Куда делся самодовольный хозяин положения, который минуту назад упивался своей властью?

Он повернулся к двери.

И остановился.

Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде теперь уже не было страха. Была злость. Холодная злость человека, которого унизили, и который это запомнил.

— Мы еще продолжим, — сказал он тихо.

И вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Тишина.

Кобрук стояла посреди кабинета, глядя на закрытую дверь. Её плечи медленно опускались, спина сгибалась. Как будто из неё выпустили воздух.

Она тяжело опустилась в кресло и потёрла виски.

— Прости, Илья, — её голос снова стал обычным — усталым, надломленным. — Вывел меня из себя. Не должна была…

— Должны были, — возразил я. — Давно надо было поставить его на место.

— Ты не понимаешь, — она покачала головой. — Он не простит. Теперь точно не простит.

— Почему вы вообще его терпите? — я сел на стул напротив, наклонившись вперёд. — Он аудитор нашего диагностического центра, который ведёт себя как хозяин вашей больницы? Гнать надо. В шею.

Кобрук горько усмехнулась.

— Гнать. Легко сказать.

Она помолчала, глядя в окно. За стеклом сияло солнце, но в кабинете было темно — как будто тучи собрались именно здесь, внутри этих стен.

— Я знаю его с детства, Илья. Он сын Игоря. Моего… — она запнулась, подбирая слово. — Моего старого друга. Коллеги. Человека, которому я многим обязана.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Денис… тьфу, блин, имя еще это дурацкое! — поморщилась Кобрук. — Всю жизнь его как Игорь знала, а теперь Денис! Еще и Александрович! Так хотел не иметь ничего общего с отцом, что даже отчество поменял!

Она вздохнула. Я не стал ничего отвечать, ожидая продолжения.

— В общем, — вздохнула она, — он рос на моих глазах. Я видела, как он пытался заслужить одобрение отца. Как старался, как учился, как мечтал стать лекарем. И как отец раз за разом говорил ему, что он недостаточно хорош. Недостаточно умён. Недостаточно талантлив.

Она покачала головой.

— Денис не стал копией своего отца. Я ведь видела все это. Их отношения развивались на моих глазах. И я… Отчасти возможно это моя вина. А Денис нашёл другой способ доказать свою значимость. Но обида… обида никуда не делась. Она просто нашла другую цель.

— Меня?

— Тебя. Твою команду. Всех, кто напоминает ему о том, кем он хотел быть и кем не стал. — Кобрук посмотрела на меня. — Я не оправдываю его. Но понимаю. И это мешает мне быть объективной.

Личные связи. Проклятие маленьких городов и закрытых сообществ. Все друг друга знают, все друг другу чем-то обязаны, и никто не может просто взять и сделать то, что правильно.

— Хорошо, — сказал я. — Личная история — это одно. Но что с Семёном? Что с этим дурацким делом о растрате?

Кобрук вздохнула.

— Формально Грач прав. И это самое паршивое.

— Семён спас жизнь! — возразил я, понимая, что в бюрократии Гильдии это ничего не значит.

— Спас. Но нарушил закон, — она достала из ящика стола толстую папку и бросила её передо мной. — Вот, можешь почитать…

— Я знаю законы, — сказал я.

— Это прекрасно. Тогда ты знаешь закон о медицинском страховании, параграф сто сорок семь. «Оказание высокотехнологичной медицинской помощи без предварительного согласования с фондом обязательного медицинского страхования или без оформления соответствующей квоты является нарушением финансовой дисциплины и влечёт за собой…» — она махнула рукой. — И так далее, и так далее.

— Это же экстренная помощь!

— Экстренная помощь — это стабилизация состояния. Остановка кровотечения, поддержание жизненных функций, подготовка к транспортировке. А протезирование аорты — это плановая операция. Высокотехнологичная, дорогостоящая, требующая оформления документов.

— Она бы умерла!

— Скорее всего. Но протокол предусматривает другой порядок действий. Стабилизировать, вызвать бригаду, оформить экстренную квоту, если она есть. А если нет, взять согласие на операцию. Гарантии, что после поступит оплата…. — Кобрук развела руками. — Да, это заняло бы время. Да, риск был бы выше. Но формально — это правильный путь.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как в груди закипает бессильная ярость.

— То есть, по закону, Семён должен был дать ей умереть…

— По закону — он должен был следовать протоколу. А он этого не сделал. — Кобрук потёрла виски. — Не подумай, я на его стороне. Я бы на его месте сделала то же самое. Но Грач… Грач нашёл лазейку. И он её использует.

— Какие риски?

— Если он подаст рапорт в Гильдию, начнётся ад, — она загибала пальцы. — Первое: пациентку заставят платить. Суд, приставы, арест имущества — если оно есть. Второе: Семёна лишат лицензии и отдадут под суд за самоуправство. Третье: меня снимут с должности за халатность и ненадлежащий контроль. Четвёртое: больницу реорганизуют — потому что в нём работают такие безответственные лекари.

Красиво. Одним ударом — по всем.

— Есть выход?

— Единственный. — Кобрук посмотрела мне в глаза. — Если пациентка заплатит добровольно. Тогда это будет не нецелевое расходование, а просто… задержка оплаты. Административное нарушение, максимум — выговор.

— Но у неё нет денег.

— Именно.

Тупик. Чёртов, непробиваемый тупик.

— Сколько у нас времени?

Кобрук помолчала.

— Я могу придержать бумаги. Сказать, что мы улаживаем вопрос внутри больницы. Три дня, Илья. Три дня я смогу держать оборону. Потом — я бессильна.

Три дня. Семьдесят два часа. Чтобы решить вопрос, у которого может быть единственный ответ. Но мне нужно было потянуть время.

Другого выхода нет.

— Спасибо, Анна Витальевна, — я встал. — Я что-нибудь придумаю.

— Что?

— Пока не знаю. Но придумаю.

Я направился к двери.

— Илья.

Я обернулся.

Кобрук смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать.

— Будь осторожен с Грачом. Он опаснее, чем кажется. И он тебя ненавидит.

— Я заметил.

— Нет, ты не понимаешь. — Она покачала головой. — Он ненавидит тебя не за то, что ты сделал. Он ненавидит тебя за то, кто ты есть. За то, что ты — всё, чем он хотел быть и не смог стать. Такая ненависть… она не прощает.

Я кивнул и вышел из кабинета.

В коридоре было пусто и тихо. Только гудение ламп да отдалённые голоса из приёмного покоя.

Три дня.

Часы начали отсчёт.

Коридор тянулся передо мной — бесконечный, белый, пахнущий антисептиком.

Я шёл, не замечая ничего вокруг. Медсёстры, пациенты, каталки — всё сливалось в один размытый фон. В голове крутились мысли, складываясь в картину, которая мне совершенно не нравилась.

Грач.

Денис Александрович Грач человек с яблоком и ухмылкой.

Что ему нужно?

Деньги? Нет, бред. Если бы дело было в деньгах, Кобрук давно бы нашла способ решить проблему.

Протоколы? Ещё больший бред. Грач плевал на протоколы с высокой колокольни. Я видел, как он вёл себя в кабинете Кобрук — как хозяин, как барин, как человек, для которого правила существуют только для других. И это при том, что он к этой больнице никакого отношения не имеет.

Но Кобрук не могла его прогнать. Во-первых, она чувствует вину за то, что не смогла помирить их с Шаповаловым тогда, а во-вторых, действия Семена этой действительно нарушение закона Гильдии. Внутри больницы, она может решать это как хочет, когда все свои. Но Грач… Грач — это другое дело. Он сторонний человек, который найдя подобное нарушение, не остановится со своими жалобами. А заявить о нарушение закона может каждый.

Но у этого человека нет ничего общего со справедливостью. Он не правду ищет — он ищет жертву.

Тогда что?

Я остановился у окна, глядя на больничный двор. Санитары курили у чёрного входа, скорая помощь выезжала за ворота, где-то вдалеке сигналила машина.

Обычный день. Обычная жизнь. И посреди этого — человек, который хочет уничтожить всё, что я строю.