Ордынская отступила на шаг. Её щёки залились краской.

— Я не хотела мешать…

— Тогда не мешай. Стой у двери и молчи. Или лучше выйди вообще.

Зиновьева даже не обернулась. Но её голос донёсся от пульта, холодный и равнодушный.

— Лена, если хочешь быть полезной, сходи лучше кофе принеси, если хочешь. Тут нужна точность, а не махание руками. Не мешай лекарям работать.

Ордынская сжалась, как от удара.

Семён видел её лицо. Видел, как дрожат губы, как наворачиваются слёзы. Она пыталась быть частью команды. Пыталась учиться, пыталась помогать. А её отталкивали, как прокажённую.

Это было несправедливо. Несправедливо и жестоко.

Он открыл рот, чтобы сказать… что-то. Защитить. Хотя бы показать, что не все здесь относятся к ней как к мусору.

И закрыл.

Первый день. Он ещё никто в этой иерархии. Вчерашний ординатор, которого взяли за одну удачную операцию. Тарасов и Зиновьева старше, опытнее, увереннее в себе. Если он сейчас полезет в конфликт, что это даст?

Они просто объединятся против него. Или, что ещё хуже, против Ордынской. Решат, что она жалуется, ищет защитников, не может сама за себя постоять.

В медицине, как и везде, были свои законы стаи. И новичок, бросающий вызов старшим в первый же день, обычно плохо заканчивал.

Трусость может быть. Но Семён предпочитал называть это благоразумием. Тактическим отступлением. Выбором правильного момента для битвы.

Хотя легче от этого не становилось.

Коровин, сидевший в углу с блокнотом в руках, поднял голову. Его старческие глаза, окружённые сеткой морщин, внимательно оглядели сцену. Зиновьеву за пультом. Тарасова у экрана. Ордынскую у двери, красную от унижения.

Старик вздохнул и кряхтя поднялся со стула. Его колени хрустнули, спина протестующе заныла, но он не обратил внимания.

— Эх, молодёжь, — пробормотал он себе под нос. — Всё бы вам собачиться.

Он прошаркал через всю комнату и остановился рядом с Ордынской.

— Пойдём, дочка, — его голос был мягким, почти отеческим. — Поможешь мне с записями. Зрение уже не то, что раньше, а почерк у этих умников такой, что сам чёрт ногу сломит. Без тебя не разберусь.

Комната профессора Снегирёва была такой же. Здесь всё было так же, как в последний мой визит. Только пыли прибавилось, толстым слоем укрывшей каждую поверхность. Мои ботинки оставляли чёткие следы на полу.

Я стоял посреди этого хаоса и осматривался.

— Какая красота, двуногий!

Фырк материализовался на спинке кресла, крутя головой по сторонам с видом туриста в музее. Его глаза-бусинки сверкали от любопытства.

— Раньше ты сам с пробирками бегал, мочу на свет разглядывал, кровь по капельке изучал. А теперь у тебя целая свита! Пятеро лоботрясов пашут, аппаратуру крутят, анализы берут. Они там работают, а ты тут в пыли копаешься, как крот в норе. Начальник, называется!

— Это не отдых, — я подошёл к столу и начал перебирать стопку дневников. — И не безделье. Пока они занимаются Ингой, я должен разобраться с другой загадкой.

— С какой ещё загадкой? Ах ну да… У тебя же их коллекция…

— Можно и так сказать.

Я открыл первый дневник и начал листать пожелтевшие страницы. Почерк Снегирёва был уже привычен.

— Сергей Петрович, — сказал я, не отрываясь от чтения. — Отец Вероники.

— А, этот. Который чудесным образом очнулся от комы и теперь требует жареной картошки? Вроде бы живой и здоровый.

— В том-то и дело. Слишком здоровый.

Я перевернул страницу. Снегирёв писал о каком-то случае ментального поражения. Интересно, но не то.

— Такие дыры в ауре сами не зарастают, Фырк. Ментальный паразит выжирает часть сознания, и эта часть остаётся мёртвой навсегда. Можно компенсировать, но регенерировать утраченное нельзя. Это как отрубленная конечность. Культя заживёт, но рука не вырастет.

— А у Петровича выросла?

— Именно. Ты сам видел. Дыра, которую оставил паразит, затянулась. Полностью. Как будто её никогда не было.

Фырк почесал ухо задней лапкой.

— И что это значит?

— Это значит, что кто-то или что-то вмешалось. Кто-то исцелил его так, как это невозможно сделать. И я хочу знать, кто. Потому что если это не чудо, а чьё-то воздействие, то у этого воздействия есть цена. И я хочу знать, какую цену заплатит Сергей Петрович. Или уже заплатил. Ну и не менее важно — КАК это сделано.

Я отложил первый дневник и взял второй.

— Снегирёв был гением. Он изучал границы возможного и невозможного всю свою жизнь. Если кто-то и сталкивался с подобным, то это он.

— И ты надеешься найти ответ в его пыльных записках?

— Надеюсь. Или хотя бы намёк на ответ.

Я листал страницу за страницей. Снегирёв писал о многом. О редких болезнях, которые современная медицина не признавала. О странных случаях исцеления, которые не укладывались в существующие теории. О границах человеческих возможностей, которые он пытался расширить.

И время от времени попадались фразы, которые заставляли меня замедлиться.

Но это были лишь намёки. Только намёки. Обрывки мыслей, записанные на полях. Ничего конкретного, ничего определённого.

— Нашёл что-нибудь? — Фырк подлетел ближе, заглядывая в дневник.

— Он что-то знал. — Я закрыл очередной том и потёр уставшие глаза. — Снегирёв явно сталкивался с чем-то подобным. Но он не написал об этом прямо. Или написал в другом месте. Или…

— Или что?

— Или сам не понял, с чем столкнулся.

Я посмотрел на полки, заставленные книгами и папками. Десятки, может быть сотни томов. Жизнь целого человека, спрессованная в бумагу и чернила.

Ответ был где-то здесь. Я чувствовал это. Снегирёв не мог не оставить подсказку.

Нужно только найти.

Когда я вернулся в Ситуационный центр, ничего не найдя у Снегирева, атмосфера там была тяжёлой.

Это чувствовалось сразу, с порога. Каждый сидел на своём месте и смотрел куда угодно, только не на соседа. Зиновьева изучала что-то на планшете с преувеличенным вниманием. Тарасов рассматривал потолок, как будто там было написано что-то интересное. Семён ковырял ногтем царапину на столе. Коровин дремал в углу, или делал вид, что дремлет. Ордынская сидела отдельно от всех, маленькая и несчастная.

Что-то произошло, пока меня не было. Что-то неприятное. Но сейчас разбираться с этим не было времени.

— Докладывайте, — сказал я, занимая своё место у интерактивной доски.

Зиновьева выпрямилась в кресле и положила планшет на стол. Её лицо было непроницаемым, как маска.

— ЭМГ чистая, — начала она деловым тоном. — Мы провели полное исследование с нагрузкой. Пациентка имитировала игровые движения на протяжении сорока минут. Никаких патологических паттернов. Мышцы реагируют нормально, проводимость в норме, латентность в пределах референсных значений. При максимальном произвольном сокращении амплитуда соответствует возрастной норме.

Она вывела на экран графики и таблицы.

— Я проверила все основные нервы верхней конечности. Срединный, локтевой, лучевой, мышечно-кожный. Везде норма. Никаких признаков демиелинизации, компрессии, туннельного синдрома.

— Понятно, — я кивнул. — Тарасов?

Он подался вперёд, опираясь локтями на стол.

— Кости — монолит. Денситометрия показала идеальную плотность костной ткани. Никакого остеопороза и остеомаляции. Кальций в норме, фосфор в норме, витамин D в норме. Структура кости без патологий.

— МРТ?

— Шейный и грудной отделы позвоночника без особенностей. Межпозвоночные диски в порядке, грыж нет, протрузий нет. Спинной мозг интактен, никаких признаков компрессии или демиелинизации. Позвоночные артерии проходимы.

Он пожал плечами.

— Если смотреть только на снимки, эта девушка здорова как лошадь.

— Семён?

Семён заглянул в свои записи.

— Токсикология чистая. Мы проверили всё, что можно проверить. Свинец, ртуть, кадмий, таллий, мышьяк — всё по нулям. Органические соединения тоже в норме. Никаких следов наркотиков, никаких необычных метаболитов.