Зиновьева замолчала, явно озадаченная. Ей не нравилось, когда её красивые теории разбивались о неудобные факты.

— Туннельный синдром? — подал голос Тарасов. Он подался вперёд, опираясь локтями на стол. — Защемление нерва в запястье или на уровне шеи. Грыжа межпозвоночного диска, компрессия корешков. Это может давать и боль, и спазмы, и нарушение моторики.

— Хорошая мысль, — я кивнул. — Но туннельный синдром даёт онемение, слабость, парестезии. Покалывание, мурашки, снижение чувствительности. Спазмы при нём возможны, но слабые, рефлекторные. Не такие, которые выворачивают суставы.

— А если компрессия сильная? Если там грыжа размером с вишню?

— Тогда она бы давно потеряла чувствительность в руке. И мы бы увидели атрофию мышц. У Инги рука в идеальном состоянии. Была в идеальном.

Тарасов хмыкнул и откинулся обратно в кресло.

— Тогда я пас. Я по части резать и шить, а не гадать на кофейной гуще.

Семён кашлянул, привлекая внимание.

— Илья… — он запнулся, явно не уверенный, как обращаться ко мне при команде. — А может, это отравление?

— Отравление? — Зиновьева скептически приподняла бровь.

— Да. Тяжёлые металлы могут вызывать неврологические симптомы. Тремор, судороги, нарушение координации. Может, дело в чём-то, с чем она контактирует постоянно? Лак на скрипке, например? Или канифоль, которой натирают смычок? Или… не знаю… какой-нибудь растворитель для ухода за инструментом?

Я посмотрел на него с интересом. Семён учился думать. Искал нестандартные ходы. Это хорошо.

— Версия принимается, — сказал я. — Но отравление тяжёлыми металлами обычно даёт системные симптомы. Головные боли, тошнота, металлический привкус во рту, изменения в поведении. Плюс поражение почек, печени. А у Инги жалобы только на руку.

— Пока только на руку, — уточнил Семён. — Может, это ранняя стадия?

— Возможно. Проверим.

Коровин, до сих пор молчавший, прочистил горло.

— А может, просто нервы? — его хриплый голос разнёсся по комнате. — Молодая девка, конкурс на носу, переживает. Организм и не такое выкидывает, когда человек себя до ручки доводит. Я на своём веку повидал…

— Нервы не ломают кости, Захар Петрович, — мягко прервал я его.

— Ну, я к тому, что… может, это всё-таки в голове? Психосоматика там…

— Психосоматику тоже нужно учитывать. Но психосоматические спазмы не вывихивают суставы. Это уже физика, а не психология.

Я повернулся к доске и вывел на экран список.

— Итог: простые версии не работают. Дистония не объясняет силу спазма. Туннельный синдром не даёт такой симптоматики. Отравление возможно, но маловероятно при изолированном поражении одной руки.

Я обвёл взглядом команду.

— Нам нужно исключить всё. Полное обследование. ЭМГ с нагрузкой, пусть имитирует движения при игре, посмотрим, как реагируют нервы и мышцы в динамике. Денситометрия, перепроверим кости на всякий случай. Расширенная токсикология, включая редкие металлы и органические соединения. МРТ шейного и грудного отделов позвоночника. Полный неврологический осмотр с проверкой всех рефлексов.

— Это займёт часов шесть минимум, — заметила Зиновьева.

— Значит, займёт шесть часов. У кого-то есть другие планы на сегодня?

Молчание было ей ответом.

— Отлично. Зиновьева, вы отвечаете за ЭМГ и неврологический осмотр. Тарасов, денситометрия и МРТ. Семён, токсикология и сбор подробного анамнеза, расспросите её обо всём, с чем она контактировала за последний месяц. Коровин, поможете с документацией и координацией. Ордынская…

Я посмотрел на девушку, забившуюся в угол.

— Ордынская, вы будете наблюдать за пациенткой. Постоянно. Если что-то изменится, если появятся новые симптомы, немедленно сообщайте мне.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Вопросы? — спросил я.

— А вы? — Тарасов смотрел на меня с прищуром. — Чем будете заниматься, пока мы работаем?

Хороший вопрос. Проверка на прочность. Типа не собираюсь ли я сидеть сложа руки, пока подчинённые пашут. Но формулировка….

— А это уважаемый господин Тарасов вас не должно волновать, — моим голосом можно было заморозить воду. Мой собеседник это определенно прочувствовал и слегка побледнел, — может вы считаете мне нужно отчитываться перед вами? — я вопросительно поднял бровь. — может вы здесь главный врач?

— Нет… но… — смешался Тарасов.

— Один раз в качестве исключения я вам отвечу. Но это будет первый и последний раз, когда я отвечаю на подобные вопросы. Ясно? — я обвел строгим взглядом присутствующих. Судя по всему до них дошло, а Тарасов уже явно был не рад своему вопросу.

— У меня есть ещё одна загадка, которую нужно решить, — продолжил я спокойно. — Когда закончу, присоединюсь к вам для анализа результатов.

Тарасов поспешно кивнул.

— Тогда за работу, — я хлопнул в ладоши. — Время пошло.

Кабинет функциональной диагностики был гордостью нового Центра.

Компьютеры с мощными процессорами, обрабатывающие данные в реальном времени. Удобное кресло для пациента, больше похожее на кокпит истребителя, чем на медицинскую мебель.

Семён стоял в стороне, наблюдая за работой коллег, и пытался понять, какое место он занимает в этой новой иерархии.

Зиновьева сидела за пультом управления ЭМГ-аппаратом, и её пальцы порхали по клавишам с виртуозностью пианиста. На экране перед ней бежали кривые и цифры, графики и диаграммы. Она читала их так же легко, как обычный человек читает газету. Что бы там ни говорили о её характере, специалистом она была отменным.

Инга сидела в кресле, утыканная датчиками, как подушечка для иголок. Электроды на пальцах, на запястье, на предплечье, на плече, на шее. Провода тянулись от неё во все стороны, создавая впечатление, что она попала в плен к какому-то технологическому монстру. Её лицо было бледным и напряжённым, но она держалась.

— Согните пальцы, — командовала Зиновьева холодным, деловым тоном. — Медленно. Как будто берёте аккорд на грифе.

Инга послушно согнула пальцы здоровой руки. Левая, повреждённая, была зафиксирована в лангете и лежала на подлокотнике неподвижно.

На экране дёрнулись кривые. Зиновьева склонилась ближе, изучая показатели.

— Хорошо. Теперь расслабьте. И снова согните. Медленнее. Ещё медленнее.

Тарасов стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на экран с выражением человека, который пытается понять иностранный язык. ЭМГ была не его специальностью, но он присутствовал, потому что так положено. Командная работа и всё такое.

— Что там видно? — спросил он.

— Пока ничего патологического, — ответила Зиновьева, не отрываясь от экрана. — Проводимость в норме. Латентность в норме. Амплитуда в норме. Если бы я не видела, что случилось час назад, сказала бы, что пациентка абсолютно здорова.

— Может, это разовый эпизод? Случайность?

— Случайность, которая вывихивает пальцы? Не смеши.

Ордынская стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу. Ей было неуютно в этой комнате, среди сложного оборудования и уверенных в себе коллег. Она чувствовала себя лишней, бесполезной. Её дар, каким бы он ни был, здесь не требовался. Здесь требовались знания и навыки, которых у неё не было.

Но ей было интересно. Очень интересно. Она никогда не видела, как работает ЭМГ. Никогда не понимала, как можно читать эти непонятные кривые на экране. И ей хотелось научиться.

Она осторожно приблизилась, пытаясь заглянуть через плечо Зиновьевой.

Тарасов заметил её движение раньше, чем она успела сделать ещё шаг. Он шагнул в сторону, преграждая ей путь широким плечом.

— Отойди, — его голос был негромким, но жёстким. — Собьёшь настройки своим… даром!

Ордынская замерла.

— Я просто хотела посмотреть…

— А я сказал, отойди. Твоя Искра фонит, как микроволновка. Датчики чувствительные, могут словить помехи.

Это была чушь, и Семён это знал. ЭМГ-датчики не реагировали на Искру. Они реагировали на электрические импульсы в нервах и мышцах, и никакое «фонение» извне на них повлиять не могло. Тарасов просто искал предлог, чтобы отодвинуть Ордынскую подальше.