Тарасов бросил на Семёна короткий взгляд. В нём читалось что-то среднее между одобрением и лёгким презрением. Одобрение — потому что отвлечение пациента действительно помогало при болезненных процедурах. Презрение — потому что настоящему хирургу, по мнению Тарасова, не пристало нянчиться с истериками.

— Готовы? — спросил он, беря повреждённую руку Инги.

— Н-нет…

— Неправильный ответ. Готовы.

Он ощупал вывихнутые суставы. Его пальцы двигались уверенно, но при этом удивительно точно. Он определял положение костей, оценивал степень смещения, выбирал угол для вправления.

— Держи её крепче, — бросил он Семёну. — И не давай дёргаться.

Семён кивнул и положил свободную руку на плечо Инги, мягко, но надёжно фиксируя.

— Смотрите на меня, — повторил он. — Только на меня. Расскажите о своей скрипке. Она старинная, да? Я видел, какой у неё красивый лак.

— Да… — Инга судорожно сглотнула. — Это… это Гварнери. Ей двести лет. Она принадлежала моей прабабушке, потом бабушке, потом маме…

— На счёт три, — сказал Тарасов.

— … мама отдала её мне, когда я поступила в консерваторию. Сказала, что я достойна…

— Раз.

— … я играю на ней с семнадцати лет. Она как часть меня. Когда я беру её в руки, я чувствую…

— Два.

— … чувствую связь со всеми, кто играл на ней до меня. Это как…

Тарасов не стал говорить «три».

Резкое, молниеносное движение. Рывок, поворот, давление в нужную точку.

Хруст.

Инга закричала. Её тело выгнулось дугой, она попыталась вырваться, но Семён удержал её.

— Всё, всё, всё! — он говорил быстро, почти захлёбываясь словами. — Уже всё! Готово! Смотрите, смотрите на меня! Всё закончилось!

Ещё один хруст. Второй палец.

Крик перешёл в рыдания.

Тарасов отступил на шаг, осматривая свою работу. Пальцы вернулись на место. Всё ещё распухшие, но уже не торчащие под жутким углом.

— Черт, анестезия похоже не успела подействовать. Но все готово, — констатировал он с удовлетворением. — Кости целы. Связки потянула, но не порвала. Капсула сустава цела. Повезло.

Он снял перчатки, бросил их в урну и повернулся к шкафу с расходниками. А Семён испепелил его взглядом. Разумовский обязательно об этом узнает, когда придет время. О методах лекаря Тарасова.

— Сейчас наложу лангету, — как ни в чем не бывало продолжил Тарасов. — Две недели без нагрузки. Потом посмотрим.

Инга плакала, уткнувшись лицом в плечо Семёна. Её тело содрогалось от рыданий.

— Две недели? — она подняла голову. — Но у меня через неделю конкурс! Международный! Я готовилась два года!

— Конкурс подождёт, — Тарасов даже не обернулся. — Или пройдёт без вас. Жизнь такая штука, знаете ли.

— Вы не понимаете! — в её голосе зазвенело отчаяние. — Это мой единственный шанс! Если я пропущу этот конкурс, следующий только через три года! Мне будет тридцать! В тридцать уже никто не начинает карьеру!

— Зато в тридцать у вас будут рабочие руки. А если сейчас полезете играть с такой травмой, к тридцати будете пианино двумя пальцами тыкать.

Он говорил это спокойно, без злости, просто констатируя факт. Для него это был очевидный расклад: здоровье против амбиций, долгосрочная перспектива против сиюминутного желания. Математика.

Но Инга не слышала математику. Она слышала приговор.

— Если я не смогу играть, — прошептала она, и в её голосе была такая пустота, что у меня по спине пробежал холодок, — зачем мне тогда вообще жить?

Тарасов замер с лангетой в руках. Обернулся. На его лице впервые мелькнуло что-то похожее на неуверенность.

Он не знал, что ответить. Для него такие вопросы не имели смысла. Жизнь — это жизнь. Она ценна сама по себе. Точка. Какие ещё могут быть варианты?

Семён сжал руку Инги крепче.

— Мы разберёмся, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я обещаю. Илья Григорьевич не бросает сложные случаи. Никогда. Мы найдём причину того, что с вами происходит. Мы всё исправим.

Тарасов скептически хмыкнул.

— Оптимист, — пробормотал он, возвращаясь к лангете. — Ладно, руку сюда. Будем фиксировать.

Семён помог Инге вытянуть повреждённую руку. Она всё ещё плакала, но уже тише. В её глазах появилось что-то новое. Не надежда, нет. Скорее, тень надежды. Призрак веры в то, что, может быть, не всё потеряно.

Ситуационный центр (так я про себя назвал эту комнату) выглядел как командный мостик космического корабля из тех фантастических фильмов, которые я смотрел в прошлой жизни.

Огромное помещение, залитое мягким рассеянным светом. Стеклянные стены от пола до потолка, сквозь которые открывался вид на больничный двор и голые зимние деревья.

Интерактивные доски на каждой свободной поверхности. Проекторы под потолком, способные превратить любую стену в экран. Овальный стол из тёмного дерева, вокруг которого стояли кресла с эргономичными спинками.

В углу притаилась зона отдыха с кофемашиной, холодильником и парой мягких диванов.

Я стоял у главной интерактивной доски и смотрел на свою команду.

Пять человек смотрели на меня.

Напряжение первого рабочего дня висело в воздухе, густое и почти осязаемое. Каждый хотел показать себя профессионалом, но боялся облажаться.

Нормальная динамика для новой команды. Через пару недель притрутся. Или поубивают друг друга. Посмотрим.

Я коснулся доски, и на ней высветились снимки руки Инги. Рентген, МРТ кисти, фотографии до и после вправления.

— Итак, — начал я, обводя взглядом собравшихся. — Давайте познакомимся с нашим первым официальным пациентом. Инга Загорская, двадцать шесть лет, профессиональная скрипачка. Поступила с жалобами на непроизвольные движения пальцев левой руки. Во время демонстрации симптомов получила двойной вывих фаланг. Без внешнего воздействия и травмы. Её собственные мышцы вывернули ей пальцы.

Я сделал паузу, давая информации усвоиться.

— Мнения?

Зиновьева подняла руку, как прилежная студентка на экзамене. Я кивнул.

— Фокальная дистония, — её голос звучал уверенно, почти снисходительно. — Профессиональное заболевание музыкантов, также известное как «писчий спазм» или «судорога музыканта». Многолетние однотипные движения приводят к перенапряжению определённых групп мышц и нарушению их нервной регуляции. Возникает патологическая судорога, непроизвольное сокращение мышц при попытке выполнить привычное движение.

Она говорила так, будто зачитывала статью из учебника. Технически безупречно. Абсолютно без понимания сути проблемы.

— Литература полна подобных случаев, — продолжала она. — Шуман, например, закончил карьеру пианиста именно из-за фокальной дистонии. Лечение симптоматическое: отдых, физиотерапия, в тяжёлых случаях инъекции ботулотоксина для расслабления спазмированных мышц.

— Интересно, — я кивнул. — Только один вопрос, Александра. Вы когда-нибудь слышали о фокальной дистонии, которая ломает кости?

Она моргнула.

— Простите?

— Вывих фаланг требует значительного усилия. Чтобы выдернуть палец из сустава, нужно преодолеть сопротивление связок, капсулы, окружающих тканей. У здорового человека это усилие составляет несколько десятков килограммов, — я вывел на экран данные денситометрии. — У Инги нет остеопороза. Плотность костной ткани соответствует норме для её возраста и пола. Связочный аппарат в порядке. Чтобы вывихнуть ей пальцы, нужна сила, в три-четыре раза превышающая физиологическую норму мышечного сокращения.

Зиновьева нахмурилась, глядя на цифры.

— Но это же невозможно…

— Именно. Обычная судорога на такое не способна. Даже самый сильный спазм при дистонии приводит максимум к болезненному скрючиванию пальцев. Не к вывиху.

— Может, у неё какая-то аномалия связочного аппарата? — предположила Зиновьева. — Врождённая слабость соединительной ткани? Синдром Элерса-Данлоса?

— При Элерсе-Данлосе суставы гипермобильны, они легко выходят из суставов и легко вправляются обратно. Но мы бы видели это на осмотре. А у Инги суставы абсолютно нормальные. Были нормальные до сегодняшнего дня.