Я провёл трубку между голосовыми связками. Плавно, без усилия, с первой попытки. Протолкнул на нужную глубину. Раздул манжету, фиксируя трубку в трахее.

— Мешок Амбу!

Зиновьева подключила мешок к трубке и начала ритмично сжимать.

Раз, два, три. Раз, два, три.

Грудная клетка Инги поднялась. Не от её собственных усилий, от воздуха, который мы вдували в её лёгкие. Опустилась. Снова поднялась.

Цвет лица начал меняться. Медленно, очень медленно. Синева отступала, уступая место бледности. Губы из фиолетовых стали серыми, потом розоватыми.

— Сатурация растёт, — доложил Семён, глядя на монитор. — Шестьдесят восемь… семьдесят два… семьдесят восемь…

Низко. Критически низко. Но растёт.

— Восемьдесят пять… девяносто… девяносто два…

Инга была жива.

Пока жива.

Её глаза приоткрылись. Мутные, непонимающие, но живые. Она попыталась что-то сказать, но трубка в горле не позволяла.

— Тихо, — я положил руку ей на плечо. — Не двигайтесь. Мы дышим за вас. Всё будет хорошо.

Я отступил от кровати и посмотрел на багровые пятна, которые медленно бледнели на её коже. На трубку, торчащую изо рта. На ритмично работающий мешок Амбу в руках Зиновьевой.

— Это не дистония, — сказал я тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. — И не отравление. Это что-то другое. Что-то, что бьёт по нервной системе волнами. Сначала рука. Теперь диафрагма. Симптомы мигрируют. Усиливаются.

— Что будет дальше? — спросил Семён. Его голос дрожал.

Я не ответил.

Но все думали об одном и том же.

Рука. Диафрагма. Что следующее?

Сердце?

Если следующий приступ ударит по сердцу, мы можем не успеть.

Палата интенсивной терапии погрузилась в странную, звенящую тишину.

Семён Величко стоял у изголовья кровати и смотрел на экран монитора, не в силах оторвать взгляд от бегущих по нему кривых. Зелёная линия сердечного ритма прыгала ровными зубцами. Жёлтая волна дыхания поднималась и опускалась с механической точностью аппарата ИВЛ. Цифры сатурации застыли на девяноста шести процентах.

Инга была жива. Стабильна. Но это была стабильность машины, а не человека.

Она лежала неподвижно, как восковая кукла. Трубка торчала изо рта, фиксированная пластырем к щекам. Глаза закрыты, лицо расслаблено. Седативные препараты погрузили её в искусственный сон, избавив от ужаса осознания того, что она не может дышать сама.

Аппарат ИВЛ шипел и щёлкал, вдувая воздух в её лёгкие. Ритмично, монотонно, безжалостно. Этот звук заполнял палату, отражаясь от стен, проникая в каждый угол. Шшш-клац. Шшш-клац. Шшш-клац. Как метроном, отсчитывающий секунды чужой жизни.

Пахло антисептиком и страхом. Семён покосился на коллег.

Команда стояла вокруг кровати, и от недавнего боевого единства не осталось и следа. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и горечь осознания. Они чуть не убили пациентку.

Александра Зиновьева нервно стягивала латексные перчатки. Её пальцы дрожали так сильно, что она никак не могла справиться с простейшей задачей. Один палец вывернулся, застрял, она дёрнула сильнее, и перчатка порвалась с противным треском. Зиновьева выругалась сквозь зубы, скомкала обрывки и швырнула в урну.

Она пыталась сохранить лицо. Пыталась выглядеть профессионалом, который просто столкнулся с нетипичным случаем. Но получалось плохо. Её безупречная причёска растрепалась, на щеках проступили красные пятна, а в глазах плескалось что-то похожее на панику.

Глеб Тарасов стоял у окна, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Его лицо было мрачным, как грозовая туча. Желваки ходили под кожей, губы сжаты в тонкую линию. Он злился.

Коровин сидел в углу на стуле, который притащил откуда-то из коридора. Старик выглядел уставшим, но спокойным. Он видел много всего за свою долгую жизнь в медицине. Видел и победы, и поражения, и чудеса, и трагедии. Эта ночь была просто ещё одной страницей в его бесконечной истории.

Ордынская забилась в угол, как испуганный зверёк. Она смотрела на Ингу широко раскрытыми глазами, и на её лице читалось выражение, которое Семён не мог до конца разобрать. То ли ужас, то ли понимание, то ли что-то третье, чему он не знал названия.

Тишина давила на уши.

— Клиника была нетипичной, — голос Зиновьевой прозвучал неожиданно громко в этой тишине. Она говорила быстро, сбивчиво, как будто оправдываясь перед невидимым судьёй. — Багровые пятна, цианоз, затруднённое дыхание. Классическая триада анафилактического шока. Любой учебник скажет то же самое. Отёк Квинке был самым логичным вариантом, самым вероятным объяснением…

— Логичным⁈

Тарасов развернулся к ней так резко, что Семён невольно отступил на шаг. Лицо хирурга исказилось от ярости.

— Ты чуть не вколола ей адреналин! — он говорил тихо, но от этой тишины было ещё страшнее, чем от крика. — Адреналин, Зиновьева! При таком сосудистом спазме это остановило бы ей сердце! Понимаешь? Мы бы потеряли её прямо здесь, на этой кровати, из-за твоей драгоценной теории!

— А ты? — Зиновьева вскинула голову, и в её глазах вспыхнул ответный огонь. — Ты лучше, да? «Тромбоэмболия», ты сказал! Если бы мы послушали тебя и ввели гепарин или тромболитики, она бы истекла кровью! Без тромба, без эмбола, просто потому что её сосуды и так были в спазме! Мы бы убили её разжижением крови!

— Я хотя бы не хватал шприц как истеричка!

— А! Так ты не орал диагнозы как на базаре⁈

Они стояли друг напротив друга, сверля друг друга взглядами. Два профессионала, которые только что осознали, что их знания не стоят ничего. И вместо того чтобы признать это, они искали виноватого. Кого угодно, только не себя.

Семён молчал.

Он стоял у монитора и проверял показатели ИВЛ, делая вид, что полностью поглощён работой. Дыхательный объём четыреста пятьдесят миллилитров. Частота шестнадцать в минуту. Давление на вдохе в пределах нормы. FiO2 сорок процентов. Всё штатно. Всё работает.

Ему хотелось вмешаться. Хотелось сказать им обоим, что они ведут себя как дети, что сейчас не время для разборок, что пациентка жива и это главное. Хотелось напомнить, что они команда, а не враги.

Но он молчал.

Потому что Тарасов и Зиновьева были старше. Опытнее. Если он сейчас влезет в их спор, что это даст? Они повернутся к нему вместе и разорвут на части. Или просто не обратят внимания. Или, что ещё хуже, запомнят как выскочку, который суёт нос не в своё дело.

— Мы оба ошиблись, Глеб.

Голос Зиновьевой вдруг изменился. Ярость схлынула, уступив место чему-то другому. Усталости? Признанию? Она опустила плечи, и на мгновение показалась маленькой и уязвимой.

— Оба, — повторила она тише. — Я была неправа с анафилаксией. Ты был неправ с тромбом. Если бы не Разумовский…

Она не договорила. Не нужно было.

Если бы не Разумовский, Инга Загорская сейчас лежала бы под простынёй в морге. Убитая теми, кто должен был её спасти.

Тарасов отвернулся к окну. Его плечи напряглись, потом медленно опустились.

— Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Тишина вернулась в палату.

Только шипение аппарата ИВЛ нарушало её. Шшш-клац. Шшш-клац. Шшш-клац.

Семён смотрел на коллег и думал о том, что команда, которая ещё утром казалась такой сильной, трещит по швам. Один кризис, одна ошибка, и вот они уже готовы перегрызть друг другу глотки. Что будет дальше? Что будет, когда придёт следующий кризис?

А он придёт. В этом Семён не сомневался.

Инга лежала на кровати, и машина дышала за неё. А они, пятеро лекарей с дипломами и амбициями, стояли вокруг и не знали, что делать.

Коровин поднялся со стула.

— Ладно, — его хриплый голос прозвучал неожиданно буднично. — Хватит друг друга жрать. Девка жива, и слава богу. Разумовский сказал собраться в ситуационном центре. Пошли, пока он не начал без нас.

Он направился к двери, не оглядываясь.

Остальные потянулись за ним. Медленно, неохотно, как побитые собаки.