Семён задержался у кровати Инги ещё на секунду. Посмотрел на её бледное лицо, на трубку, на провода.

«Мы найдём, что с тобой», подумал он. «Обещаю».

И вышел следом за остальными.

Команда расселась вокруг стола. Зиновьева сидела в одном углу, Тарасов в другом, и между ними пролегала невидимая линия фронта. Семён занял нейтральную позицию посередине. Коровин устроился у кофемашины, как обычно. Ордынская забилась в самый дальний угол, стараясь быть незаметной.

Я стоял у интерактивной доски и смотрел на них.

Пять человек. Все они только что получили урок смирения. Их красивые теории и уверенность в собственной правоте оказались бесполезны перед загадкой, которая не желала укладываться в рамки учебников.

Хорошо. Это полезный опыт. Болезненный, но полезный.

Теперь они знают, что не всё в медицине можно объяснить логикой и протоколами. Что иногда приходится признавать своё незнание и искать дальше. Что высокомерие убивает так же верно, как и невежество.

Если они это усвоят, из них получатся хорошие лекари. Если нет…

Ладно. Хватит философствовать. У нас есть пациентка на ИВЛ и ни одной рабочей гипотезы.

Я коснулся доски, и на ней высветилась схема. Три пункта, соединённые стрелками.

«Спазм руки — Спазм диафрагмы — Сосудистая реакция».

— Итак, — начал я, — давайте подведём итоги. Что мы знаем на данный момент?

Молчание.

— Не стесняйтесь. Я не кусаюсь.

Зиновьева откашлялась.

— Пациентка, двадцать шесть лет, профессиональная скрипачка. Первый эпизод: спонтанный спазм мышц левой руки во время игры, приведший к двойному вывиху фаланг. Второй эпизод: спазм дыхательной мускулатуры, паралич диафрагмы, острая дыхательная недостаточность. Сопутствующие симптомы: багровые пятна на коже шеи и груди, предположительно сосудистый спазм.

— Хорошо. Что ещё?

— Все стандартные исследования отрицательные. ЭМГ чистая, денситометрия в норме, токсикология без патологии, МРТ шейного и грудного отделов позвоночника без особенностей.

— То есть?

— То есть мы не знаем, что с ней.

Она произнесла это с болью в голосе. Для Зиновьевой, привыкшей находить ответы в книгах и протоколах, признание незнания было сродни пытке.

Я кивнул и повернулся к доске.

— Это не локальная проблема, — сказал я, обводя схему указкой. — Не мышечная патология, не нервная компрессия, не отравление. Это что-то системное. Что-то, что бьёт по разным узлам нервной системы в случайном, на первый взгляд, порядке.

Я добавил на доску ещё несколько пунктов.

— Первый удар пришёлся по периферии. Рука. Локальные нервы, локальные мышцы. Болезненно, но не смертельно.

Стрелка к следующему пункту.

— Второй удар ближе к центру. Диафрагмальный нерв. Это уже не периферия, это область шейного сплетения. И реакция была сильнее, продолжительнее, опаснее.

Ещё одна стрелка, уходящая в пустоту.

— Вопрос: что дальше? Куда ударит в следующий раз?

Я обвёл их взглядом.

— Сердце? Ствол мозга? Что будет, если этот… шторм… доберётся до жизненно важных центров?

Тишина.

— Нам нужны гипотезы, — продолжал я. — Любые. Даже самые безумные. Что может вызывать блуждающий электрический импульс, который бьёт по разным участкам нервной системы?

Семён поднял руку.

— Может, инфекция? Вирусный энцефалит, поражающий двигательные нейроны? Или… — он замялся. — Или что-то совсем атипичное? Бешенство, например?

— Бешенство? — Зиновьева скептически приподняла бровь.

— Атипичная форма. Без классических симптомов. В литературе описаны случаи, когда бешенство проявлялось только неврологическими нарушениями, без водобоязни и слюнотечения.

— Она контактировала с животными?

— Не знаю. Нужно уточнить.

Я кивнул. Версия слабая, но отметать её рано.

— Записываем. Что ещё?

Тарасов подался вперёд.

— Опухоль. В голове. Если что-то сдавливает ствол мозга или базальные ганглии, это может давать блуждающие сигналы. Спонтанные разряды, которые бьют по разным зонам в зависимости от того, какой участок сдавлен в данный момент.

— МРТ шеи была чистой.

— Шеи. Не головы. Мы не светили мозг.

Справедливо. Недосмотр с нашей стороны. Нужно было сразу делать полное сканирование, а не ограничиваться шейным отделом.

— Принято. Добавляем МРТ головного мозга. Зиновьева?

Она задумалась, постукивая пальцем по губе.

— Системная красная волчанка, — сказала она наконец. — Великий имитатор. Может поражать любой орган, любую систему. Включая нервную. Церебральный васкулит, поперечный миелит, периферическая нейропатия… Волчанка способна на всё это одновременно.

— У неё нет сыпи. Нет артрита. Нет поражения почек.

— Волчанка коварна. Она может годами прятаться, проявляясь только одним симптомом. Нужно проверить антинуклеарные антитела, антитела к двуспиральной ДНК, комплемент…

— Записываем.

Я повернулся к доске и добавил ещё несколько строк.

— Что ещё?

— Порфирия, — предложила Зиновьева. — Острая перемежающаяся порфирия. Даёт и неврологическую симптоматику, и абдоминальные боли, и психические нарушения. Приступы могут провоцироваться стрессом, голоданием, некоторыми лекарствами…

— У неё не было абдоминальных болей.

— Атипичная форма?

Я хмыкнул. Всё у нас сегодня атипичное.

— Ладно. Добавляем порфирины в мочу.

Коровин, до сих пор молчавший, прочистил горло.

— А может, это вообще не болезнь?

Все повернулись к нему.

— В смысле? — спросил Тарасов.

— В прямом. Может, это не болезнь, а что-то внешнее? Проклятие там, или сглаз, или порча какая. У нас в деревне бабка была, так она…

— Захар Петрович, — прервал я его как можно мягче, — мы сейчас рассматриваем медицинские гипотезы. Магические версии оставим на потом, если медицина не поможет.

Старик пожал плечами.

— Как скажете. Но я бы на всякий случай проверил, не обидела ли она кого.

Я промолчал. Проклятия проклятиями, но иногда за ними стоит вполне реальное отравление или скрытый конфликт. Стоит расспросить Ингу подробнее о её окружении. Когда она сможет говорить.

— Итак, — я подвёл черту. — План действий. Первое: люмбальная пункция. Берём ликвор, смотрим на инфекции, на аутоиммунные маркеры, на всё, что можно. Второе: тотальное МРТ. Голова, шея, грудной отдел. Ищем любые структурные аномалии. Третье: расширенная панель аутоиммунных антител. Волчанка, васкулит, паранеопластический синдром. Четвёртое: порфирины в моче.

— Это займёт время, — заметила Зиновьева.

— У нас нет выбора. Пока она на ИВЛ, она стабильна. Но нам нужен диагноз, прежде чем случится третий приступ.

Я замолчал, глядя на доску.

Что-то не давало мне покоя. Какая-то мысль, которая крутилась на краю сознания и никак не хотела оформиться.

Триггер. Что запускает приступ?

В первый раз Инга играла на скрипке. Приступ случился во время музыки. Логично было бы предположить, что причина в напряжении, в определённых движениях, в положении руки.

Но второй приступ? Она просто лежала в кровати. Никаких движений, никакого напряжения. И вдруг, спазм диафрагмы из ниоткуда?

Или не из ниоткуда?

Я пытался вспомнить, что происходило перед тем, как завыла сирена. Мы сидели в ситуационном центре, обсуждали результаты. За окном… что было за окном? Шум какой-то. Грохот. Уборочная машина в коридоре? Или каталку везли?

Вибрация. Звук. Что-то внешнее. Бред. Звук не может вызывать судороги. Это не имеет смысла. Или имеет?

— Фырк, — позвал я мысленно.

— Да, двуногий?

— Перед вторым приступом. Ты что-нибудь заметил?

Фамильяр, невидимый для остальных, сидел на спинке моего кресла и с интересом слушал обсуждение.

— Хм. Ты про звук? В коридоре что-то грохотало. Каталка, кажется. Или тележка с бельём. Громкая такая, скрипучая.

Скрипучая. Высокий звук. Вибрация.

Как скрипка.

Нет. Это безумие. Но…