— Всем приступить к выполнению, — сказал я вслух. — Зиновьева, организуйте пункцию. Тарасов, договоритесь об МРТ. Семён, возьмите кровь и мочу на все анализы. Коровин, проследите за документацией. Ордынская…

Я посмотрел на девушку в углу.

— Ордынская, чуть позже вы мне будете нужны. У меня есть идея, которую нужно проверить.

Она вздрогнула от неожиданности, но кивнула. Остальные переглянулись, но промолчали. Если начальник хочет взять с собой изгоя команды, это его дело.

— За работу, — скомандовал я. — Время уходит.

Коридор возле кофейного автомата был пуст и тих.

Глеб Тарасов стоял перед машиной, тыча пальцем в кнопки с остервенением человека, который пытается выместить на технике свою злость на весь мир. Эспрессо. Нет, двойной эспрессо. Нет, к чёрту, тройной. С сахаром. Без сахара. Какая разница.

Руки всё ещё подрагивали.

Он ненавидел это ощущение. Ненавидел, когда тело выдавало слабость, которую разум отказывался признавать. Он был хирургом, чёрт возьми. Его руки должны быть твёрдыми как камень. А они дрожали, как у алкоголика после недельного запоя.

Машина загудела, выплёвывая в стаканчик чёрную, густую жидкость. Тарасов схватил его, сделал большой глоток и обжёгся. Выругался сквозь зубы.

Сегодняшний день был дерьмом.

Сначала эта девчонка со сломанными пальцами. Потом провальный мозговой штурм, где все их умные теории оказались пустышками. Потом чуть не убили пациентку. И в довершение всего, Зиновьева оказалась права: он тоже облажался. Его «тромбоэмболия» была такой же чушью, как её «анафилаксия».

Тарасов не любил ошибаться. Ещё меньше он любил признавать свои ошибки. Он сделал ещё глоток кофе, уже осторожнее, и повернулся, чтобы идти.

И увидел Ордынскую.

Она стояла у соседнего автомата, того, что с водой и соками. Маленькая, тихая, незаметная. Как всегда пытающаяся слиться со стеной.

Что-то внутри Тарасова вспыхнуло.

Он не мог объяснить это рационально. Ордынская ничего ему не сделала. Она вообще почти ничего не делала, только стояла в углу и смотрела своими огромными глазами. Но именно это его и бесило. Эта беспомощность и ощущение, что рядом с ним находится что-то… неправильное.

Он видел, что она сделала вчера. Видел, как её руки светились фиолетовым. Это было против всех законов медицины. Даже магической.

И сегодня, в палате, перед приступом… Он мог поклясться, что видел, как она напряглась за секунду до того, как завыла сирена. Как будто знала и чувствовала.

Ведьма, пронеслось в голове. Чёртова ведьма.

— Эй.

Ордынская вздрогнула и обернулась. В её глазах мелькнул страх.

— Я… я просто хотела воды…

— Ты знала, да?

Он шагнул к ней, и она попятилась, упёршись спиной в автомат.

— Что?

— Не прикидывайся. — Тарасов говорил тихо, почти шёпотом, но от этой тишины было только страшнее. — Ты знала, что она начнёт задыхаться. Ещё до того, как запищали приборы. Я видел твоё лицо. Ты почувствовала.

Ордынская побледнела.

— Я… я не…

— Не ври мне.

Он навис над ней, загораживая путь к отступлению. Она была такой маленькой рядом с его массивной фигурой. Как мышь перед котом.

— Что ты почувствовала? — потребовал он.

Её губы задрожали.

— Холод, — прошептала она наконец. — Я почувствовала холод. Там, внутри неё. Словно что-то… сжалось. Как будто узел затянулся. Я не знаю, как это объяснить…

— И ты промолчала?

— Я… я не была уверена… я думала, мне показалось…

— Показалось⁈ — Тарасов едва сдержался, чтобы не повысить голос. — Ты «почувствовала», что пациентка сейчас перестанет дышать, и решила, что тебе показалось⁈

— Я испугалась! — в её голосе появились слёзы. — Испугалась, что вы подумаете… что я…

— Что ты что?

Она не ответила. Только смотрела на него снизу вверх глазами затравленного зверька.

Тарасов выдохнул сквозь зубы.

— Слушай меня внимательно, — он наклонился к ней так близко, что она могла чувствовать запах кофе из его рта. — Держись подальше от моих пациентов. Я не знаю, кто ты. Я не знаю, как ты это делаешь. И, честно говоря, мне плевать. Но мне это не нравится.

— Я не…

— Медицина — это наука. Понимаешь? Наука. Факты, данные, доказательства. А не гадание на кофейной гуще. Не «чувствую холод внутри». Не фиолетовое сияние вокруг рук. Это не медицина. Это… я даже не знаю, что это такое. Но какой бы дар у тебя ни был, он до добра не доведёт. Ни тебя, ни тех, кто окажется рядом.

— Я просто хотела помочь…

— Хотела помочь? Тогда сиди тихо и не лезь, куда не просят. Записывай показатели, носи кофе, делай что угодно. Но не смей прикасаться к пациентам своими… своими штучками. Ясно?

Ордынская не ответила. По её щекам текли слёзы, но она даже не пыталась их вытереть.

— Ясно? — повторил Тарасов жёстче.

— Глеб.

Голос раздался из-за угла. Спокойный, хриплый, с лёгкой усталостью.

Тарасов резко обернулся.

Коровин стоял в нескольких шагах от них, прислонившись плечом к стене. Сколько он там находился? Сколько слышал?

— Остынь, — сказал старик. — Девка дело делала, пока вы с Сашкой шприцами махали, как шпагами. Она хотя бы не орала диагнозы и не хватала иголки.

— Это не твоё дело, дед.

— Может, и не моё. — Коровин оттолкнулся от стены и шагнул ближе. — Но я сорок лет в медицине. И повидал всякое. Видел, как умные молодые лекари губили пациентов своей уверенностью. И видел, как деревенские бабки спасали тех, кого врачи похоронили. Мир сложнее, чем ваши учебники, Глеб. Намного сложнее.

— Ты защищаешь эту…

— Я говорю тебе, чтобы ты остыл и подумал головой, а не тем, что у тебя ниже пояса. Девчонка никому ничего плохого не сделала. А ты на неё наезжаешь, потому что сам облажался и ищешь, на ком сорваться.

Тарасов стиснул челюсти так, что заболели зубы.

— Она опасна.

— Может быть. А может, и нет. Но это решать не тебе. Это решать Разумовскому. А пока он её взял в команду, она часть команды. И относиться к ней нужно соответственно.

Они смотрели друг на друга. Хирург с горящими от злости глазами. Старый лекарь со спокойным, усталым взглядом человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо.

Тарасов первым отвёл глаза.

Он сплюнул в урну, бросил на Ордынскую последний тяжёлый взгляд и зашагал прочь по коридору. Его шаги гулко отдавались от стен.

Коровин проводил его взглядом, потом повернулся к Ордынской.

Девушка стояла у автомата, обхватив себя руками, и беззвучно плакала. Её плечи тряслись от рыданий, но она не издавала ни звука.

Старик вздохнул и подошёл к ней.

— Ну-ну, — он неловко похлопал её по плечу. — Не реви. Глеб мужик неплохой, просто горячий. Остынет и забудет.

— Он меня ненавидит, — прошептала она.

— Он себя ненавидит. За то, что облажался. А на тебя просто удобно злиться, потому что ты не огрызаешься.

Ордынская подняла на него заплаканные глаза.

— Я не знаю, что со мной. Я не знаю, откуда это… это всё. Я не просила об этом. Я просто хочу быть нормальной.

— Нормальной, — Коровин хмыкнул. — Дочка, в этом мире никто не бывает нормальным. Все мы чудики, просто одни это скрывают лучше других.

Он достал из кармана мятый платок и протянул ей.

— На, вытри сопли. И пошли. Разумовский тебя ищет уже.

Ордынская взяла платок и высморкалась. Громко, совсем не изящно.

— Он не считает меня… монстром?

— Разумовский? — Коровин усмехнулся. — Этот парень видел такое, что нам и не снилось. Если он тебя взял, значит, ты ему нужна. А если нужна, значит, не выгонит. Разумовский своих не бросает.

Он повернулся и зашагал по коридору.

— Пошли, пошли. Нечего тут стоять, слёзы лить. Работа ждёт.

Ордынская вытерла лицо платком, глубоко вздохнула и пошла следом.

В её глазах всё ещё блестели слёзы. Но где-то в глубине появилось что-то новое.