Денис помедлил.

Ловушка, возможно. Даже наверняка. Разумовский что-то задумал, это очевидно. Но что именно?

Показать умирающую старуху? Бессмысленно. Денис видел достаточно умирающих, чтобы выработать иммунитет. Они его не трогали. Не волновали. Были просто… объектами. Единицами статистики. Пунктами в отчётах.

Попытаться что-то подстроить? Сфальсифицировать документы? Изменить историю болезни? Глупо. Денис уже сделал копии всех бумаг. Любая фальсификация будет мгновенно раскрыта.

Тогда что?

Денис не знал. И это его раздражало. Он привык контролировать ситуацию. Привык видеть на три хода вперёд. Привык знать, что задумал противник, ещё до того, как тот сам это осознал.

Но сейчас… сейчас он не понимал. И это было неприятно.

Впрочем, какая разница? Пусть Разумовский думает, что его план работает. Пусть ведёт к этой старухе, показывает, рассказывает. Денис посмотрит, послушает, покивает — и уйдёт. Ничего не изменится. Факты останутся фактами.

А потом, когда Разумовский поймёт, что его манёвр провалился и в его глазах появится разочарование с отчаянием — вот тогда Денис насладится моментом. По-настоящему насладится.

— Ладно, — он встал, демонстративно отряхивая халат. — Пойдём посмотрим на твою подопечную. Но предупреждаю сразу: никакие слёзы и причитания не изменят фактов. Закон есть закон.

— Разумеется, — кивнул Разумовский. — Закон есть закон.

И в этом согласии Денису послышалось что-то странное. Какой-то подтекст. Как будто нотка не вписывалась в общую мелодию.

Но он отмахнулся от этого ощущения и двинулся к двери.

Что бы там ни задумал Разумовский — это не сработает.

Факты на стороне Дениса. Документы на его стороне. Закон на его стороне.

А против этого бессильны любые фокусы.

Палата интенсивной терапии встретила нас привычной симфонией звуков.

Писк кардиомонитора — размеренный, монотонный, как метроном, отсчитывающий секунды чужой жизни. Шипение аппарата ИВЛ — вдох, пауза, выдох, вдох, пауза, выдох — механическое дыхание, заменяющее человеческое. Тихое гудение инфузоматов, капля за каплей вливающих в вены лекарства. Где-то в углу журчала вода в увлажнителе воздуха. Под потолком едва слышно гудели лампы.

Я остановился у порога, давая глазам привыкнуть к полумраку. Шторы были задёрнуты, потому что яркий свет вреден для пациентов в таком состоянии. И только настольная лампа у поста медсестры давала тусклое, желтоватое освещение.

Грач вошёл следом. Я слышал, как он морщит нос, а его шаги замедляются. Ему здесь не нравилось. Это было видно по всему — по напряжённым плечам, поджатым губам и по тому, как он старался дышать ртом, а не носом.

Забавно. Человек, который строит карьеру в медицине не выносит запаха реанимации.

Впрочем, чему удивляться? Грач давно перестал быть лекарем.

— Двуногий, — голос Фырка раздался в моей голове. Фамильяр материализовался на спинке ближайшей кровати. Его синяя шёрстка топорщилась, хвост нервно подрагивал. — Он трусит. Пытается скрыть, но я вижу. Аура дёргается, как у кота перед прыжком. Или как у мыши перед тем, как её съедят.

Интересно. Значит, не так уж он уверен в себе, как хочет показать.

Хорошо. Очень хорошо.

Настасья Андреевна лежала на кровати в дальнем углу палаты. Третья койка от окна, возле поста наблюдения. Стандартное место для самых тяжёлых, чтобы медсестра могла следить, не вставая с кресла.

Я подошёл ближе, и с каждым шагом картина становилась всё отчётливее.

Она была опутана проводами и трубками, как муха паутиной. Интубационная трубка торчала изо рта, фиксированная пластырем к щекам — белая полоска на серой коже, словно кто-то грубо заклеил ей рот, чтобы не кричала.

Центральный венозный катетер в яремной вене — три порта, три цветных колпачка, три тонких шланга, уходящих к капельницам. Артериальная линия в лучевой артерии для постоянного мониторинга давления.

Датчик сатурации на указательном пальце левой руки, красный огонёк которого мигал в такт пульсу. Назогастральный зонд в носу — для питания. Мочевой катетер — для отвода жидкости.

Стандартный набор. Стандартная конфигурация. Я видел такое тысячи раз.

И каждый раз это напоминало мне о хрупкости человеческого тела и о том, как легко механизм ломается. Очень много усилий требуется, чтобы поддержать его работу, когда собственные силы иссякли.

Но не это привлекло моё внимание. Не провода и не трубки.

Я смотрел на её лицо.

Одутловатое, опухшее, словно кто-то накачал его водой изнутри. Веки отёкшие, полуопущенные — даже сквозь сон было видно, что глаза запали. Кожа серовато-жёлтая, с каким-то восковым отливом, как у манекена или покойника. Морщины на лбу и щеках казались глубже, чем должны были быть, — как трещины в пересохшей земле.

Волосы — редкие, тусклые, неопределённого цвета между серым и бурым — разметались по подушке спутанными прядями. Когда-то, наверное, они были густыми и красивыми. Наверное, эта женщина заплетала их в косу или укладывала в причёску. Когда-то давно.

Руки лежали поверх одеяла — тонкие, костлявые, с вздувшимися венами и пигментными пятнами. Пальцы были слегка согнуты, словно она что-то держала во сне. Что-то невидимое. Что-то важное.

Я подошёл к монитору и проверил показатели. Автоматически, не задумываясь — привычка, въевшаяся в кровь за годы работы.

Давление — девяносто на шестьдесят. Низковато, но стабильно. Для её состояния — почти норма.

Пульс — пятьдесят два удара в минуту. Брадикардия. Сердце бьётся медленнее, чем должно.

Сатурация — девяносто четыре процента на аппарате ИВЛ. Кислород поступает, лёгкие работают. Пока работают.

Температура — тридцать пять и три. Гипотермия. Тело холоднее, чем положено.

— Ну? — голос Грача прозвучал резко, нетерпеливо. Он остановился у изножья кровати и смотрел на пациентку с выражением брезгливого равнодушия. — Я здесь. Что дальше?

Я не торопился с ответом.

Вместо этого я обошёл кровать, встал с другой стороны. Посмотрел на Настасью Андреевну под другим углом.

— Денис, — я повернулся к Грачу, — ты ведь читал историю болезни?

— Разумеется, — он скрестил руки на груди. Защитная поза. Неосознанная попытка отгородиться. — Это моя работа — читать истории болезни. В отличие от некоторых.

— И на основании чего ты сделал вывод о терминальной стадии?

Он фыркнул. Презрительно, высокомерно, с видом человека, которого спросили о чём-то настолько очевидном, что сам вопрос кажется оскорблением.

— На основании клинической картины, разумеется. Или ты думаешь, я пальцем в небо тычу? — он кивнул в сторону кровати. — Взгляни на неё, Разумовский. Просто взгляни. Это же классика. Учебник. Хрестоматия.

Он начал загибать пальцы, перечисляя:

— Одутловатость лица — раз. Периферические отёки — два. Спутанность сознания при поступлении, полная дезориентация — три. Заторможенность, сонливость — четыре. Плюс социальный анамнез — бездомная, без документов, неизвестно сколько времени на улице. Очевидно, злоупотребляла алкоголем, очевидно, не следила за здоровьем, очевидно, не получала никакой медицинской помощи.

Он развёл руками, словно говоря: «Ну что тут ещё объяснять?»

— Алкогольная энцефалопатия в терминальной стадии. Необратимые изменения мозга. Деменция. Классическая картина. Любой студент третьего курса поставил бы такой диагноз.

Я кивнул. Медленно, задумчиво, словно соглашаясь с его словами.

— Логично, — сказал я. — Для фельдшера скорой помощи, который видит пациента первые пять минут в карете, в условиях недостаточного освещения и дефицита времени — вполне достаточное обоснование. Я бы даже сказал — блестящее обоснование. Быстрая оценка, быстрое решение. Иногда именно это спасает жизни.

Грач прищурился. Он почуял подвох — это было видно по тому, как напряглись его плечи, как дёрнулся уголок рта.

— К чему ты ведёшь?

— К тому, что ты не фельдшер скорой, Денис. Ты — лекарь. Ты ищешь истину. И проверяешь тех, кто ошибается. Ты выносишь приговоры.